– И как, – спросил я, – повреждают сильно?
Он посмотрел на меня с удивлением и чувством превосходства.
– Ничуть. Наш настоятель ограждает обитель святым щитом. Все исчезает, аки дым пред очи Господа.
Следующий зал разделен на три части двумя ровными рядами колонн, толстых, как двухсотлетние дубы. Сверху соединены красиво и торжественно выгнутыми арками, но все серо, и сказочным контрастом в дальней стене три цветных витражных окна со стрельчатыми арками.
В конце коридора он отворил последнюю дверь, я оглянулся. Свечи продолжают гореть так же празднично, свет озаряет стены из камня, делая их похожими на полудрагоценные, что для монастыря вообще-то лишний соблазн.
– Мне нравится, – сказал я и переступил порог.
Комната небольшая, светлая, хотя при таких свечах это нетрудно. За большим общим столом уютно устроились трое монахов, все молодые, при моем появлении поднялись и вежливо поклонились.
Я сказал, скрывая неловкость:
– Я не аббат пока что, так что не надо, а то впаду в гордыню, а на мне и так грехов больше, чем на бродячей собаке репьев.
Брат Жак сказал бодро:
– Это вот брат Смарагд, это Жильберт, дальше Гвальберт Латеранец. Мы иногда завтракаем вместе… ну, а сейчас у нас промежуточная, так сказать, трапеза между ужином и завтраком.
Я сел, сказал осторожно:
– Но вы уверены, что ничего не нарушаете?
Интенсивнее всех в меня всматривается, как я обратил внимание, брат Гвальберт, крупный и с массивной абсолютно лысой головой, что сидит прямо на плечах, минуя шею или вдавив ее так, что ее и нет вовсе, из-за чего поворачивается по-волчьи: всем корпусом.
Я ощутил, что по ту сторону глаз расположен мощный мозг, что смотрит через эти глаза, и хотя это у всех, но у него видно. Это когда смотришь в лицо брата Альдарена, помощника отца Мальбраха, елемозинария, то какой там мозг, в пустой голове лишь вера во Всевышнего…
Брат Жак сел рядом и придвинул мне тарелку с жареной рыбой.
– Ешь, а то не успеешь.
– Отнимут? – спросил я опасливо.
– Мясо принесут, – ответил он со смешком.
– Ого, – сказал я, – я как-то по-другому представлял монастырскую жизнь.
Брат Гвальберт взглянул на меня, как показалось мне, с некоторым колебанием.
– Брат паладин… у нас монастырь, а не сборище немытых аскетов. Мы помним, как святая Колумба каждую ночь читала Псалтырь, стоя в ледяной воде, а Бригита из Киндара в зимнюю ночь окуналась в пруд и молилась там…
Я порылся в памяти.
– Те, для которых Всевышний осушил тот пруд?
Он кивнул.
– Похвально знание таких вещей, брат паладин. Ты, оказывается, человек грамотный… Всевышний в первый раз осушил пруд, но когда его наполнили снова и Бригита подошла к нему, он вскипятил воду, так что ей пришлось отказаться от самой мысли погрузиться в нее. Понимаешь, что хотел сказать Господь?
– Еще бы, – ответил я. – Заставь дурака молиться, он и лоб побьет. А зачем Всевышнему набожные дураки? Ему нужны работники, что преобразуют негостеприимную землю, куда он пинком выбросил Адама, в райский сад наподобие того, который тот потерял!
Он просветлел лицом, вздохнул с превеликим облегчением.
– Святые слова, брат паладин. Ты, оказывается, не только грамотный, но и хорошие книги читал?
– Правильные, – уточнил я. – Хотя да, все правильное – хорошее. Жаль, хорошее не всегда правильное. Прекрасная, кстати, рыба! Такой нежной вообще еще не ел… давненько. Откуда?
– Из наших прудов, – живо ответил за Гвальберта Смарагд, быстрый и остроглазый монах. – У нас там всякая рыба! Даже разная.
Брат Гвальберт проговорил несколько настороженно, как мне показалось:
– Брат паладин, как вам у нас?
– Нормально, – ответил я, – только мне показалось, что приняли как-то странно.
– В чем?
– Опасливо, – сказал я, – что ли…
Жак гулко хохотнул.
– У нас уже полгода ждут визитатора. Вот и подумали, что ты можешь быть им самым.
– А те что, не представляются?
– Одни сразу, – ответил он, – другие погодя… Так бывает легче копаться. Потому аббаты визитаторов не любят. Да и сами монахи…
Неслышно ступая, в келью вошел молодой монах или послушник с огромным подносом в обеих руках, опустил на край стола и начал перекладывать в блюда огромные куски прожаренного мяса.
– Здорово, – сказал я Жаку, – я думал, шутишь насчет мяса.
– Почему? – спросил тот. – Ах да, устав… Понимаешь, у нас тут разногласия насчет устава. Да и вообще… Грядут выборы аббата, наш аббат Бенедарий заявил, что устал и желает уйти на покой. Понимаешь?
– Еще бы, – ответил я мрачно. – Сразу же оказывается, что не все так единодушны во взглядах, идеях и даже реализации. И хотя аббат наверняка рекомендует на место настоятеля своего человека, но немалая группа против…
Наступила тишина, на меня смотрели во все глаза, а брат Жильберт сказал с уверенностью:
– Я же говорил, он – визитатор!
Остальные промолчали, только Жак пихнул меня локтем в бок.
– Что скажешь?
– При чем здесь визитатор, – сказал я, – это же всегда так, когда главу не назначают, а выбирают в результате свободных демократичных выборов. Когда-нибудь монахи эту весьма справедливую систему из желания делать добро навяжут всему миру, даже королей так будут избирать… мы сейчас видим самое начало, как это делается… Значит, есть оппозиция, есть претенденты на кресло настоятеля… Главный вопрос: не будет ли победа оппозиции катастрофой? Так уже бывало, предупреждаю.
Они переглянулись, брат Гвальберт проронил неспешно:
– Сложно сказано, но суть ясна. Если вы не визитатор, то почему здесь? К нам в монастырь так просто не заехать, дескать, мимо по дороге.
Я сказал так же медленно:
– А можно я напомню, что любые результаты выборов, любые ваши планы и задумки будут разрушены раньше чем через полгода… когда прибудет Маркус. Надеюсь, здесь-то о нем слышали?
В комнате повеяло ощутимым холодом. И это не ощущение, я отчетливо видел, как в полной чаше брата Жильберта поверхность покрылась тонкой корочкой льда, но едва он вздохнул и завозился на месте, моментально растаяла.
Все молчали, наконец тихонько подал голос брат Смарагд, вежливо помалкивающий во время умных разговоров:
– Вы прибыли в нужное место, брат паладин. Наш Храм… единственное, что уцелеет. Маркус нам не повредит.
Я сказал зло:
– А остальные? Разве мы не в ответе за всех людей на свете? Даже за дураков, хотя лично я, конечно, всех бы их перебил!
Гвальберт чуть повысил голос:
– Брат паладин, мы сами себя постоянно виним во всем, так что не надо… У вас что, есть возможность драться с Маркусом?
– Я всю жизнь дерусь, – отрезал я. – Почти всегда успешно! Возможно, пришла пора не прятаться, а дать бой?
– А что у вас есть? – спросил он.
– Много чего, – огрызнулся я. – Но с тем, чем я владею, Маркуса не победить, иначе не пришел бы сюда. Но, может быть, совместными усилиями?.. Может быть, что-то успеем придумать?.. Изобрести? Создать?.. Помните, Господь, насылая потоп, предупредил об этом за сто тридцать лет!..
Брат Жильберт спросил озадаченно:
– Вы хотите сказать, что если бы люди покаялись… пусть не все, а какая-то часть, то Господь отменил бы потоп?
– А вам такое не говорили? – спросил я зло. – Человечество все держится на подвижниках. Народ составляют святые, а не толпа, даже если в этой толпе все человечество. Даже ради одного праведника держится мир!
Брат Жильберт спросил несмело:
– Но ради Ноя не отменил…
– Ной был хорошим человеком, – напомнил я, – но не был праведником, что и стало видно, когда после потопа посадил виноградник, наделал вина и упился так, что голым валялся на земле… Он просто был лучшим среди тех скотов, в которых превратились люди, потому его и взяли черенком для нового сорта человечества. Сейчас же, похоже, этому виду предстоит новое испытание… Господь, как и Ною, дает шанс.
– Глубокие пещеры? – спросил Жильберт.
– Нет, – отрезал я. – Пещеры – то же самое, что ковчег!.. Но сто тридцать лет были дадены Ною вовсе не на постройку ковчега!
Смарагд сказал быстро:
– Но в пещерах мы, как и Ной, можем спастись и дать начало новому человечеству…
Я быстро посмотрел на остальных: что-то не видно радости, хотя и спасутся.
– Господь, – сказал я с нажимом, – будет счастлив, если мы выкажем себя взрослыми и дадим Маркусу отпор!
Брат Гвальберт сказал мрачно:
– Господь дал Ною и его поколению сто тридцать лет… а нам меньше чем полгода?
– Он дал нам пять тысяч лет, – возразил я жестко, – между визитами Маркуса!
Он тяжело вздохнул, посмотрел на меня исподлобья.
– Хорошо. Я с тобой, брат паладин. Это сумасшествие, но погибнуть за других людей – угодно Творцу.
Брат Смарагд сказал пылко:
– И я!
– Считайте и меня, – сказал Жильберт. – Мне всегда казалось нечестным спасаться, когда все люди на земле погибнут.
