Ничего другого ему и не оставалось…
На другой день поднялись затемно. Доели вчерашнюю кашу, которая за ночь допрела, но зато остыла и осклизла.
– Да уж, варяжские разносолы… – гундосил себе под нос Олькша.
– Сейчас бы велле, – поддержал его Волкан и мечтательно сглотнул.
Но его слова вызвали у Рыжего Люта недобрую усмешку. Он зыркнул на Годиновича и с ненавистью вонзил ложку в комок каши.
– Не по нутру мне эта инородская еда, – выдавил он, с трудом проглотив варево: – Не людская она какая-то. Точно для свиней.
– А ты сама и быт свиньа, – бросил один из гребцов. Олькша нахмурился и на всякий случай отставил плошку в сторону. Кто бы мог подумать, что среди варягов, кроме Хрольфа кто-то еще понимает венедский язык?
– Тебя везуд, как свиньа, кормят, как мы, а ты все за борт смотреть и русь не помогать, – продолжил свою отповедь долговязый гребец: – Такой Stor björn,[51] а еran[52] в рук не брат.
Ольгерд потупился. Ему и в голову не приходило попросить у шеппаря разрешения сесть на сундук. А ведь руки его так и тянулись помахать веслом. Как бы ему хотелось вложить в гребок всю свою шальную силу. И грести, грести, чтобы пот заливал глаза, чтобы на ладонях лопались кровавые мозоли. Может статься, тогда его оставит этот подленький страх, что забирается под одежду вместе с холодным Западным ветром из неведомых земель, в которые его уносит варяжская ладья.
– Волькша, – позвал Рыжий Лют своего наперсника и, перейдя на карельский, дабы не давать свею повода для насмешек, попросил: – Спроси у шеппаря, можно ли мне сесть на место гребца?
Годинович уставился на Олькшу, точно заметил в нем следы диковинной хвори. Олькша хмурил брови и поджимал губы, дескать, ну, что тебе стоит сделать, как я прошу, и не задавать лишних вопросов. В конце концов, Волькша подошел к Хрольфу и вполголоса изложил просьбу приятеля.
Шеппарь удивился такому рвению рыжего верзилы, но отказывать не стал и знаками показал Олькше сундук с правого борта, на который тот может сесть.
– Не так сильно, Бьёрн! – по-венедски прикрикнул он на Рыжего Люта, когда тот вспенил веслом темную гладь реки: – Русь как все. Драккар нужно плават ровный.
– Так я не виноват, что один могу грести за троих, – ответил Ольгерд.
– Это мы дай смотрет, – ехидно сказал шеппарь и повелел двум гребцам с Олькшиной стороны сушить весла.
Родерпинн драккара встал прямо.
Гребцы левого борта наддали. Ольгерд принял их вызов. Конечно, без помощи тех, кто сидел с ним в одном ряду он не удержал бы ладью на стрежне, но без его мощи этого бы точно не получилось.
Никогда еще старенький драккар не летел так быстро, как по северо-западному рукаву устья Ниена. От каждого гребка он едва не выпрыгивал из воды. Глаза манскапа горели огнем потехи и ража. Кто-то предложил пересадить свободных гребцов на левый борт. Но и это не изменило положение родерарма. Драккар продолжал идти прямо, как по струнке.
В Ниенской губе поставили парус. Попутный ветер был свеж, так что весла больше мешали ходу, чем помогали. Когда шеппарь приказал «Torka еror![53]» и гребцы стали складывать весла вдоль бортов, Олькша недовольно замычал. Дескать, я только разохотился.
– Ольг – добрый roddare![54] Бьёрн! Как быть Бьёрн! – похлопал его по плечу Хрольф: – После будет много русь. Nu vila.[55]
– Не хочу я увиливать, – пробурчал Ольгерд: – Хилые вы все тут. Даром, что варяги.
Хрольф неодобрительно покачал головой и нахмурился: плохо ли, хорошо ли, но не он один на драккаре разумел по-венедски. Вдруг как гребцы озлятся на хулу и выйдет драка. Однако когда шеппарь отвернулся от рыжего венеда, довольная улыбка забралась-таки ему под усы. Еще непонятно, как этот Бьёрн поведет себя в сечи, но, что ни говори, а иметь на драккаре такого силача было весьма недурно.
Почти весь день шли под парусом на запад-северо-запад, не упуская из вида лесистый берег по правому борту.
Глядя на белые шапки могучих валов, Волькша все ждал приступов тошноты, которая часто мучила его даже на Ладоге, но немочь ворочалась лишь на самом дне его утробы. Конечно, драккар был несравненно больше рыбацкой лодки, да и сработан был очень ладно: высокий нос корабля не взмывал на гребень волны, а рассекал его. Качка, конечно, ощущалась, но куда слабей, чем на суденышке Годины. Волькша, без труда справляясь с тошнотой, даже немного гордился собой. Да, и как не гордиться, если, в отличии от него, Рыжий Лют улегся возле щеглы,[56] замотал башку тряпицей и погрузился в полусон человека, чьи потроха поссорились с едой.
На ночлег опять остановились на острове. Волькша никогда не видел такого березового раздолья, а уж он-то вдосталь побродил по лесам и долам вокруг родной Ладожки. В глазах рябило от белых в крапинку стволов. Впрочем, даже и не белых, а скорее розоватых. Годинович пожалел, что пора Березозола,[57] когда из малой царапинки в березовой коре можно пить, как из родника, уже кончилась. А то можно было бы взять в море вместо обычной воды – сладковатый и душистый березовый сок.
– На Бьёркё[58] тоже много берез, – сказал Волькше Хрольф: – Он потому так и называется. Но здесь их куда больше. Шеппари между собой называют этот остров Стор Бьёркё.[59] Отсюда еще один день хорошего пути по открытому морю до Хогланда.[60] Потом будет Sund[61] между эстиннскими и сумьскими землями. Тут, кому что милее. У суми шхер больше, но и плутать среди мелких остров и подводных камней – точно в жмурки с бедой играть. Но и другой берег Зунда не лучше. Там – эстинны, а они почище охтичей будут. Тоже могут ночью на одинокий драккар напасть. Проскочим Зунд, а там еще два дня пути и мы у Ротландского Архипелага. Потом еще день по рекам и озерам до Мэларена[62] и мы на славном Бьёркё.
Со второго раза Волькша понял, что речь идет о городе морских разбойников. Правда, упоминая этот досточтимый варягами остров, Година называл его Биркой. Слушая былицы отца, в которых тот и сам излагал услышанное от свейских гостей, Волкан представлял себе величественный и суровый остров посреди бурного моря; сотни драккаров снующих туда-сюда вокруг него; могучих, неистовых и беспощадных варягов, сгружающих с кораблей и громоздящих там высоченные курганы из кованых сундуков с добром. В огромных, как горы, домах стоят там столы, заваленные едой и вином со всех концов Яви. На стенах там висят, кованные гномами для героев саг, уворованные чудовищными троллями и возвращенные в мир людей героями других саг, доспехи. И обо всем этом, не смолкая, поют сладкоголосые скальды.[63]
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
