Стуча каблуками по трапу, капитаны вышли на палубу. Тихая ночь стояла над морем, небо высвечено звездами. Полная луна висела над горизонтом. Чуть в стороне от нее две звезды, как два сияющих глаза. От луны море играло бликами. У борта галиота на волнах качались байдары. Из байдар были слышны голоса.
— Ну, — сказал Шелихов, — с богом.
И пожал руки Бочарову и Олесову.
С борта спустили веревочный трап. Первым через борт, царапнув ботфортом, полез Бочаров, за ним Олесов. По воде зашлепали весла. Байдары ушли в море, к темневшим галиотам.
Шелихов, взявшись за влажные ванты, смотрел вслед байдарам. Вода, срываясь с весел, вспыхивала в лунном свете текучим жемчугом.
— Не нравится мне ночь, — сказал Самойлов, — не нравится.
— Тихо вроде бы, — глухо ответил Измайлов.
— Да вот то-то и не нравится, что очень уж тихо.
— Дзынь! — ударил колокол на «Симеоне и Анне».
— Дзынь! — звонко откликнулся «Святой Михаил».
И густо, басовито ударил колокол «Трех святителей»:
— Дзынь! Дзынь!
С моря потянуло сырым и знобким ветром.
Шелихов проснулся от великого шума и топота ног над головой. Сунулся за сапогами, но корабль вдруг так качнуло, что он головой вперед слетел с рундука.
— Гриша, что это? — тревожно вскрикнула в темноте Наталья Алексеевна.
Шелихов, шаря руками, отыскал сапоги. Бормоча крепкие слова, кое-как обулся и кинулся из каюты. Услышал: скрипит корабль, шпангоутами опасно потрескивает.
Галиот вновь качнуло. Шелихов вылетел на палубу пулей. По лицу хлестнуло ветром. Григорий Иванович увидел необычно зеленое море, стремительно летящие барашки волн и вдали галиот «Святой Михаил». На вантах галиота висели люди, убирая паруса.
На мокром лице Измайлова усы поникли сосульками, но глаза были бойкие, страху в них не чувствовалось.
— Шквал, — крикнул он Шелихову, — сейчас еще ударит!
Паруса на гроте и фоке «Трех святителей» были зарифлены, только прямые паруса на бушприте, вынесенные вперед, держали судно носом к волне. В вантах свистел ветер.
— Шторм идет! — прокричал Измайлов и, оборотившись к мужикам, заорал: — Крепить все на палубе! Люки задраивать! Леера тянуть!
Шелихов огляделся. Галиоты «Святой Михаил» и «Симеон и Анна» под сильным ветром уходили на север. «Святой Михаил» шел с большим креном на левый борт. На галиоте «Симеон и Анна» с фок-мачты сорвало брамсели, паруса бились на реях изорванными лоскутами.
Море было изумрудно-зеленым и словно горело. По волнам метались пенные полосы.
Новый шквал с грохотом и воем обрушился на «Три святителя». Сбитый волной, через палубу пролетел ватажник, сильно ударился плечом о колонку рулевого колеса и скорчился у ног Шелихова. Григорий Иванович живо к нему наклонился. Это был Степан. Черную повязку сорвало, и Шелихов увидел багровый шрам клейма. Все лицо у Степана было залито кровью. Шелихов выхватил из кармана тряпицу, но новая волна, хлестнув через борт, потащила обоих по палубе. И быть бы Степану в море, не удержи его Григорий Иванович у фальшборта.
Галиот подняло, но он все же перевалил через вал и, ухнув обнаженным днищем, покатился вниз.
Шелихов с трудом поднял тяжеленного Степана, безвольно повиснувшего на руках, и понес к трапу в трюм. Навстречу кинулась Наталья Алексеевна, помогла удержать Степана, снести в каюту.
Шторм разбушевался, волны захлестывали палубу. Галиотов «Святой Михаил» и «Симеон и Анна» не было видно. Валы ходили выше мачт. Несмолкающий гул, грохот и вой стояли над морем. Галиот мотался из стороны в сторону.
Измайлов приказал привязать себя накрепко к мачте. Он сильно расшибся о борт.
Пошел дождь, потом по палубе застучали, запрыгали изрядные, с голубиное яйцо, градины. По палубе, как по льду, катались ватажники. Редко по здешним местам бывало, чтобы в начале сентября да град.
Особо ярый вал сорвал с палубы байдару. Одному ватажнику голову повредило, другому вышибло плечо. Байдару закрутило на волнах, как щепу, и унесло.
Зашибленных поволокли вниз. Григорий Иванович увидел, как из люка лезет Степан на палубу. Приседая, он побежал к своему месту у фок-мачты. Глаза у него от злости были белыми.
Новый вал налетел, и Шелихову уже стало не до Степана.
Измайлов сорванным голосом засипел:
— Право руля!
Шелихов оборотился к рулевому. Тот лежал грудью на рукоятях колеса и хрипел от натуги. Шелихов метнулся к нему и навалился на рукояти. В спине что-то хрустнуло. Колесо подалось, и галиот развернулся к волне носом.
Шторм пролетел. На носу галиота зазвонил колокол.
— Туман, — сказал Измайлов. — Видишь, Григорий Иванович?
Капитан стоял рядом. Шелихов увидел — с востока ползла белая клубящаяся стена, закрывая и море, и темнеющее небо.
Колокол внезапно смолк. Лицо Измайлова застыло.
— Нет ответа, — обернувшись к Шелихову, сказал капитан.
Григорий Иванович понял, что они потеряли из виду «Симеона и Анну» и «Святого Михаила». На колокольный бой галиоты не ответили.
— Смолу надо зажечь, из пушки ударить, — приказал Григорий Иванович.
Он не хотел верить, что суда погибли.
А туман уже лег на судно. Сначала верхушки мачт закрыло белой, кипящей пеленой, затем утонули в тумане борта и, наконец, руку протянув, Шелихов не различил своих пальцев.
Туман такой необычной плотности моряки называли «белой шубой». Шел он за штормом, рождаясь на перепаде температур. Ежели судно попадало в туман, капитаны останавливали ход, отстаиваясь на волне.
Измайлов распорядился паруса убрать. Судно сбросило ход.
В бочонке принесли смолу и запалили. Смола горела плохо: шипела, брызгалась, дымила. Огонь едва был виден.
Брызги горящей смолы падали на мокрую палубу, мужики давили ее лаптями.
Из пушки ударили раз и другой, но звук гас. Галиоты знать о себе не давали.
Шелихов приказал держать пламя. Море за бортом колыхалось безмолвное. Туман, туман клубился над волнами.
Степан ковырял дырявые лапти. Лапти никуда не годились: рвань, выбросить только. Рядом мужик голый плясал у костра, тело синее — замерз гораздо.
В злопамятную ночь, когда в туман попали, корабль все же отстоялся. Утром туман сошел, потянуло ветром, и галиот понемногу подался к северу. Остальные корабли так и не объявились.
— Все одно, — сказал Шелихов, — идем к острову Беринга. Даст бог и они придут.
До острова дошли благополучно. Но здесь приключилась беда: напоролись на камень. Ниже ватерлинии, у носа, попортили две плахи. С такой порчей в море не пойдешь.
Галиот завели в бухту и облегчили, часть груза сняв на берег.
