Читаем без скачивания Последний пират - Ааду Хинт

иной раз, попадет на корабль капитаном зеленый юнец, который слышал, что капитан на корабле как господь бог на небе, и считает себя не только всемогущим, но и всезнающим. Такой всезнайка даже на лоцмана смотрит сверху вниз. Но этот молодой латыш не чванился, и мне надо было бы дать ему дельный совет. Однако же я сказал:

— Руби ванты и мачту долой!

— Зачем? — оторопел капитан.

Его искренний, без тени подозрения тон подействовал и на меня, я и сам смутился. Но привитая мне старым Тынне и другими пиратами программа «спасательных работ» была уже приведена в действие, я же снова оказался в роли «помощника» и «советчика».

(Программа… Когда я еще был председателем колхоза в Ухте, мне по какому-то делу пришлось побывать на пярнуской льняной фабрике. Там мне довелось видеть, как ткут узорчатую ткань почти без участия ткача. Сверху над станком в маленькую, тоненькую, шириной в ладонь алюминиевую полоску впрессован узор ткани — программа, — и машина послушно вгоняет программу в ткань.)

— В осеннюю ночь погода капризная, и днем капризная не меньше. Поди знай, рассеется туман, заштормует, а судно с такелажем куда больше зависит от погоды, чем если оно без мачты.

— А иначе не обойтись?

— Может, и обойдетесь. Запросите Ригу, своего директора.

Я же знал, что капитан ни за что не захочет сообщить в Ригу об аварии, в Риге вроде никто об этом и узнать не желает — ни по радио, ни каким-либо иным способом. Своими силами они тоже отсюда не вырвутся. Все зависит от колхоза. Теперь они в моих руках.

Капитан молчал, и я продолжал внешне спокойным тоном, словно сообщал по радио о надвигающемся шторме:

— У нас здесь плывучий песок. Оттого и название островка — Ухта [6]. Заштормует море, за ночь посудину песком занесет. А ежели б сразу взяться…

Намеренно я не договорил, чтобы капитан мог задать мне вопрос:

— Думаешь винтом размыть?

Как раз этих слов я и ожидал. Ведь и тем, кто не считает себя всезнайками, надо предоставить возможность действовать своим умом. Это воздается сторицей. Я кивнул.

— Дайте приказ людям. Приведите две моторки, и пусть они на полных оборотах винтов размоют песок под траулером. Барометр падает!

— Перед бурей эта штукенция всегда норовит падать. Но я же с этой размывкой засорю песком трубы охлаждения и клапаны моторов.

— Советский вы человек или нет?!

— Тем более. О колхозном добре советский человек должен радеть больше, чем о своем. У колхоза есть план. Запорю я моторы, как нам тогда выполнять план? А план — это закон. Вы же ничего не хотите оформлять официально, — гнул я свое.

— Но как-то ведь надо выходить из положения! Я в беде, а ты можешь мне помочь. Оставим бюрократию, поговорим, как человек с человеком, — чуть не со слезами на глазах сказал молодой капитан.

— Ладно, поговорим. Пойду на риск. Пожертвую для твоего спасения двумя своими моторами ради твоего дизеля.

— Моего «букаву-вольфа»? Как, зачем?

— В колхозе нет двигателя, чтобы давать электричество.

— Ах, вон вы о чем! — догадался капитан, человек вовсе не глупый. (Он ведь не считал себя всезнайкой.) Прикинул и предложил сам: — Если подпишешь акт, что наше судно после поломки компаса, а потом и машины получило течь в море и что во избежание потопления пришлось бросить за борт негодный мотор здесь, в водах Ухты…

— Почему ж не подпишу? И вранья-то немного. Не скажем только, что у борта, за который твой мотор бросим, будет моя моторная лодка ждать, которая песок размывала, — вошел я снова в роль благодетеля, ввернув шутку висельника, хотя знал, что, как только мотор окажется за бортом, траулер сойдет с мели. Сойдет безо всякого там размывания песка под днищем и прочего «риска». Опыт мне подсказывал, что прилива не будет и нечего сегодня бояться шторма.

Мы подали друг другу руки, и уговор вступил в силу.

Меня переправили обратно на сушу, я поддал жару в колхозе и тут же, немедля отправился на спасение потерпевшего судна. Мы разобрали «букаву-вольф» и по частям перенесли на талях в свою колхозную моторку. Несколько мужчин подвели под фордек траулера пустые бочки из-под рыбы, проверив сперва, не пропускают ли они воду. Риф кое-где поцарапал днище траулера. Устранили и эту беду. У переоборудованного из парусника траулера киль был узкий и острый, и мы оттянули судно, наклонив его на бакборт, как в свое время с Юри Тынне, спасая датчанина. И траулер при завывании лодочных моторов, пущенных на полные обороты, сошел с мели. Ванты и мачта остались целы, только не осталось у капитана мотора.

Самая большая наша какуамовая моторка отбуксировала тральщик в Ригу. Акты были подшиты к бумагам и подведены под параграфы. «Негодный» мотор в Риге списали. Аварии не было, латыши получили премии за выполнение и перевыполнение плана третьего квартала.

Только петух, который не знал, что кукареканье — серебро, а молчание — золото, и который из-за своей малой осведомленности попусту драл глотку, понес наказание. Он попал в суп с клецками, им председатель колхоза угощал своего латышского друга, с которым перешел на «ты» перед его отъездом с острова. Мне ведь нужно было остаться в глазах молодого капитана человеком чести и с помощью пива и петушиной похлебки заверить его, что мы, островитяне, до того истрепали моторы трех колхозных лодок, что теперь их надобно ставить на капитальный ремонт.

— Конечно, конечно, — усмехаясь, твердил капитан. Дабы успокоить свою совесть, он в конце концов готов был верить мне.

Спустя две недели на Ухте уже не было недостатка в свете. В безветренную погоду «букаву-вольф» работал с полной нагрузкой, а при ветре ради экономии нефти мы приспособили в помощь мотору один из пяти наших ветряков. Керосин я с благодарностью вернул тестю.

— Пригодится, — сказал тесть, — но, ежели понадобится снова, ты приходи, не стесняйся.

Керосин нам больше не понадобился, и меня не мучили укоры совести из-за «спасенного» с латышского траулера мотора. Я, напротив, стал чувствовать дотоле неизведанный интерес к истории Прибалтики и, поскольку света теперь было вдоволь, времени же по-прежнему в обрез,