Несчастная женщина с воплем бросилась в ноги мужу, между тем как Вильфор, оттолкнув ее, едва владея собой, вышел из кабинета и уехал.
4. Необыкновенное заседание
Весь Париж был поглощен процессом прекрасного графа Андреа Кавальканти, с высоты аристократического величия упавшего в грязь преступного мира; салонный лев превратился в простого каторжника.
Места в зале суда продавались на вес золота, и входные билеты стоили дороже, чем на первое представление знаменитейших оперных певиц. Задолго до начала заседания зала была заполнена представителями высшего круга общества.
Наконец, судья, присяжные и прокурор заняли свои места. По приказу председателя жандармы ввели подсудимого, и перед изумленной толпой вместо убитого стыдом преступника предстал Кавальканти-Бенедетто в изящном костюме, сияющий и веселый.
Обвинительный акт не произвел на подсудимого ни малейшего впечатления: он так же уверенно и спокойно сидел на своей скамье, как несколько дней тому назад в кресле модного салона.
— Подсудимый,— сказал председатель,— встаньте и отвечайте на предложенные вам вопросы. Как ваше имя?
— К сожалению,— непринужденно ответил Андреа,— я не могу немедленно ответить на этот вопрос, продолжайте, и я найду возможность сообщить вам нужные сведения.
Взоры всех с изумлением устремились на дерзкого, ни на секунду не потерявшего самообладания подсудимого.
— Ваш возраст? — продолжал судья.
— Я родился в Отейле, близ Парижа, в ночь с 27-го на 28-е сентября 1807 года.
— Ваше ремесло?
— Я не занимался собственно мирными ремеслами. Сначала я был фальшивомонетчиком, потом вором, а потом совершил первое убийство.
Ропот негодования пробежал по залу. Судьи и присяжные также не могли скрыть отвращения к беспримерной наглости подсудимого. Председатель сделал последнему строгое замечание, но слова его не произвели ни малейшего впечатления.
— Намерены вы, наконец, сказать ваше имя?
— Очень сожалею, что не могу назвать своего собственного имени, но зато я знаю имя моего отца.
— Назовите его.
— Мой отец — государственный прокурор,— невозмутимо продолжал обвиняемый, бросив взгляд на де Вильфора, бледного, как полотно.
— Государственный прокурор? — в изумлении воскликнул председатель.— Как же его имя?
— Де Вильфор, и он сидит перед вами.
Уже не ропот негодования, а целая буря оскорбленного человеческого достоинства разразилась в зале: все присутствующие были глубоко возмущены отвратительным цинизмом порока.
— Вы издеваетесь над судом! — вскричал гневно председатель,— Предостерегаю вас в последний раз и требую, чтобы вы сказали всю правду!
— Я сказал правду,— отвечал Бенедетто,— и докажу это. Выслушайте и судите потом сами. Я родился на первом этаже дома номер 28 на улице де Лафонтен, в Отейле, в ночь с 27-го на 28-е сентября 1807 года. Отец мой, присутствующий здесь государственный прокурор де Вильфор, сказал моей матери, что я умер, завернул меня в салфетку, помеченную Г-15, уложил меня в ящик и отнес в сад, где зарыл живого. В то же мгновение он получил удар ножом от человека, спрятавшегося в саду, и замертво упал на землю. Тот же человек вырыл ящик, в котором думал найти сокровища, и тем самым спас мне жизнь. Он отнес меня в воспитательный дом, где я был записан под № 37. Три месяца спустя меня взяла из этого заведения родственница этого человека, который был по происхождению корсиканец и замышлял кровавую месть против де Вильфора; я был отвезен на Корсику, где и воспитывался. Вопреки стараниям моей приемной матери, я рос среди порока, доведшего меня до преступления.
— Кто же была ваша мать? — спросил председатель.
— Моя мать считала меня мертвым, я плод тайной любви и не знаю своей матери, да и не желаю знать ее.
В это мгновение в зале раздался пронзительный крик: одна из дам упада в обморок и была вынесена в соседнюю комнату. Услышав этот крик, прокурор встал, бледный, как смерть.
— Как можете вы доказать это неслыханное заявление? — спросил председатель.
Подсудимый с презрением посмотрел на де Вильфора.
— Отец, у меня требуют доказательств… Должен ли я представить их?
— Нет, не нужно; все, что вы сказали,— правда. Я слагаю с себя свое звание и отдаюсь во власть моего преемника, нового государственного прокурора,— заявил де Вильфор голосом, произведшим невообразимое впечатление.
— Как! — вскричал председатель.— Вы, государственный прокурор, человек с репутацией выше всякого сомнения, робеете перед речами безумного преступника? Ободритесь, соберитесь с мыслями и одним словом опровергните бессмысленное обвинение.
Вильфор покачал головой. Неверными шагами вышел он из зала среди почтительно расступившейся перед ним толпы: громадность его несчастья глубоко поразила всех.
— Заседание на сегодня окончено и отложено на неопределенное время,— объявил председатель.— Жандармы, уведите подсудимого…
5. Баланс катастрофы
Три месяца спустя после вышеописанных событий процесс Бенедетто снова стоял на очереди уголовного суда. Тогда, как и теперь, в Париже жизнь била ключом; одно впечатление сменяло другое, и прекрасный «граф Кавальканти» рисковал предстать перед публикой, состоящей только из адвокатов и жандармов.
Погода была отвратительная: снег валил густыми хлопьями, и сильный холод делал пребывание на воздухе почти невозможным.
Было около 11 часов утра, когда изящное купе, заложенное кровным арабским жеребцом, остановилось у здания суда, из экипажа вышел господин, быстро взбежал по лестнице, но внезапно остановился, поднес к глазам лорнет и воскликнул:
— Шато-Рено!
— Бошан!
И друзья горячо пожали друг другу руки.
Честное слово,— смеясь, сказал Шато-Рено,— я должен благодарить судьбу за встречу с вами.
— Что привело вас сюда?
— Ну, конечно, дело его высочества принца Бенедетто де Кавальканти или де Вильфора — назовите как хотите.
— И я за тем же — хочу посмотреть последний акт драмы, волновавшей Париж в течение нескольких недель. Посмотрим, удастся ли бедняге избежать виселицы?
— Едва ли! Но вот наши места. Боже, да зала почти пуста! — с удивлением заметил Бошан.
— Вас это изумляет? Париж всегда был неблагодарен, и теперь давно уже забыл о деле Бенедетто, некогда бывшим жгучим вопросом дня,— равнодушно ответил Ша-то-Рено.
— Может быть, разбирательство отложено,— предположил журналист и, обратись к знакомому репортеру, быстро спросил: — Это ведь дело Бенедетто будет слушаться сегодня?
