Я ничего не соображаю. Вял... Но, как всякий мужчина, машинально уже прислушиваюсь к их счету: два-один.
Лиля Сергеевна надевает халатик. Она так смела. В чем, собственно, дело?.. А в том, что сегодня ночью (она же предрекала!) окно Петру Петровичу не понадобится. Петр Петрович нынче прыгать вниз не будет. И не будет ползти по скату крыши, как кот... Мы можем оба сойти вниз по лестнице. Запросто! Командор уже, конечно, спит.
— Спит?
Да, она уверена.
— Потому, что футбол... А он не смотрит футбол. У нас футбол смотрят исключительно мазохисты. Так он считает.
— Он бы выключил?
— В ту же секунду.
Она касается моего плеча:
— Только поосторожнее на лестнице.
Старые ноги! Копыта!.. Залежавшийся, я все-таки громыхнул при спуске раз-другой по ступенькам. Мы уже сошли в их большую комнату. Мы внизу... В кресле он сидит к нам спиной. Молодец! Спит. Мы проходим мимо него на кухню. Мы переговариваемся. Его уже ничто не проймет.
Но он проснулся, как только на кухне я открыл пиво. От столь негромкого звука. Ни мой спотыкач на лестнице, ни гул футбола... но едва только чмокнула и шипит открываемая бутылка, он проснулся. Командор даже вскочил... И уже тут как тут. Вырубил немедленно футбол (это, конечно, святое) — и к нам.
Я тотчас отодвинул пиво. Бутылку и стакан от себя — к Лиле Сергеевне. Она тихо сидит напротив.
— Лёльк!
Войдя на кухню, он уставился на меня и дважды протер глаза. Картинка: муж среди ночи, зевая, входит на родную кухню — а там сидит какой-то пожеванный старикан... Волосы всклокоченные... И с виду — мученик.
— Лёльк! Что за дед?..
Я молчу, иногда женщина лучше знает.
А он спокоен. Он хвать шипящую бутылку пива, что на столе, и ее — прямо из горлышка. Вот ведь как! У меня даже рези в желудке... Так я ощущал его глотки. Пивко! Холодное! Моя же бутылка... Я не мог оторвать глаз. А он булькал и булькал. После сна ему — как хорошо!
— А-а, курьер! — вернув бутылку на стол, решает вдруг он.
И сонно скребет в затылке. Чего, мол, старикан-курьер притащился на ночь глядя.
— Ну что? — спрашивает.
Я в легком напряжении. Однако же машинально роюсь в карманах. И вот ведь удивительно — там что-то есть. И еще что-то. Сложенное вчетверо... Я протягиваю ему... Все движения машинальные. Будь что будет.
— Что там?
Но я только пожимаю плечами.
— Рытье колодца... На три неглубоких кольца, — читает он вслух, напрягая глаза без очков. — Нет, дед. Это не то... Это что-то твое... А! Вот! Вот!.. Опять она — родная милиция.
В ту злую минуту я стал совсем маленьким. Меньше бутылки. Я мог спрятаться за солонку. Однако же я смело протянул руку за своей первой бумажонкой (копанье колодца во дворе). Бумага нужная... И замер... Что там во второй?
— Мать их! — бранится он.
Бумажонка оказывается квитанцией — взято с гражданина такого-то. Штраф. Оштрафован в пьяном виде. Ложь... Я выпил тогда, но самую малость. (Я просто бродил в лунную ночь и попал в соседний поселок. И наскочил на чужих ментов. Которым было не фига делать.)
— Кто-то из наших залетел! — констатирует Н.
Я уважительно молчу. Политик как-никак гипнотизирует. Известное по телеэкрану лицо... Всего-то в шаге-двух от меня. (Но отчасти я раздосадован... Принять меня за рассыльного! С какой стати!)
Но и политик возмущен:
— Да она (бумажка) даже не к оплате! Значит, просто принять к сведению... Что за кретины! А сколько в них рвения!.. Только оступись демократ — блюстители закона вяжутся, как оводы!
Он негодует:
— Почему я должен заниматься всяким дерьмом? Кто-то пошумел в самолете — штраф! Поспешил в машине на желтый — штраф! Трахнул скучавшую практикантшу — штраф! и еще скандал!
— Так ведь завистники, — сочувствует Лиля Сергеевна.
— Но и наши тоже хороши. Почему все это надо присылать ко мне ночью! Гонять старика... Мать их, человеколюбцы!
Однако самое интересное — минутой спустя. Он меня растрогал... Это правда... У меня шевельнулось сердце.
— Подожди, отец, — попросил он.
— А?
— Подожди. Не уходи... Лёльк, покорми его. Или с собой дай.
— Закусить? — спросила она.
— Да нет же. Солидно!.. Как поздний ужин.
Он еще и подбадривал слегка:
— Не жмись же, Лёльк. Дай... Дай как следует.
Лиля Сергеевна на миг застыла. Утомлена... А возможно, ее парализовал нечаянный глагол дай. Да еще дай как следует.
Тогда поддатый (тяжело двигающийся) Н. сам направился к холодильнику. Рослый, здоровенный мужчина сам склонился к белой пещере и вынимает оттуда еды. Много!.. Еще... И еще. Такие медлительные движения крупных его рук. Поешь, поешь, отец.
Он сам лепит мне три крепких бутерброда. С колбасой... С ветчиной... И с желтым, в овальных дырках, сыром. И стопка водки! Сыр он сооружает в два слоя, чтобы сытно и чтобы дырки не светились.
Он хочет, чтобы я поел не спеша. И чтобы напоследок горячего чаю — послаще! Послаще!.. В ночь человеку идти, не шутка.
