Минуты через две пастор вернулся легкой походкой, с сияющим лицом.
— Удивительно! — вскричал он. — И даже трогательно! Весьма трогательно!
Он принялся шагать по ковру перед камином.
— Раскаяние, самое трогательное раскаяние, высказанное в дверную щель! Бедная женщина! Какая удивительная перемена! Она встала. Она сейчас же встала. Она поднялась с постели, чтобы разбить бутылку водки, которая была спрятана у нее в сундуке. И рассказала мне об этом!.. Но это дает нам... Это открывает перед нами, можно сказать, неограниченную перспективу. Если мы смогли произвести такую удивительную перемену даже в ней...
— По-моему, тоже, — сказал мистер Фотерингей. — Границы нет никакой... Но только, что касается мистера Уинча...
— Конечно, никакой, — подтвердил мистер Мейдиг.
Продолжая шагать по ковру, он жестом отстранил затруднительный вопрос об Уинче и потом внес целый ряд удивительных предложений, которые только что пришли ему в голову.
В чем состояли эти предложения, для нашего повествования не существенно. Достаточно сказать, что все они были подсказаны бесконечной благожелательностью,— той благожелательностью, которую можно
431назвать послеобеденной. Впрочем, вопрос об Уинче так и остался открытым. Равным образом нам нет надобности рассказывать, какие из этих предложений мистера Мейдига были осуществлены. Заметим только, что произошли удивительные перемены.
После полуночи мистер Мейдиг и мистер Фотерингей, не замечая холода, бродили по рыночной площади при свете луны в каком-то экстазе чудотворства. Мистер Мейдиг размахивал длинными руками, а малорослый Фотерингей шел гордо, уже не стесняясь своего величия. Они излечили всех пьяниц в своем избирательном округе, превратили все пиво и весь спирт в воду (в этом вопросе мистер Мейдиг заставил мистера Фотерингея подчиниться); потом они значительно улучшили местное железнодорожное сообщение, осушили болото Флиндер, улучшили почву на «Холме с деревом» и вывели бородавку у викария. После этого они стали обсуждать, что сделать с подгнившим устоем Южного моста.
— Наш город будет завтра неузнаваем! — восклицал мистер Мейдиг. — Как все будут удивлены и благодарны нам!
В эту самую минуту на церковных часах пробило три.
— Вот так штука! — воскликнул мистер Фотерингей. — Уже три часа! Мне пора домой. Я должен быть на службе в восемь. Кроме того, мистер Уинч...
— Мы только начинаем, — возразил мистер Мейдиг, упоенный своим неограниченным могуществом. — Только начинаем. Подумайте, сколько мы сделаем добра! Когда люди проснутся...
— Но... — начал мистер Фотерингей.
Вдруг мистер Мейдиг схватил его за руку. Глаза его засверкали, как у безумного.
— Дорогой мой, — воскликнул он, — вам незачем торопиться! Взгляните! — Он указал на луну, стоявшую в зените. — Иисус Навин!
— Иисус Навин? — переспросил мистер Фотерингей.
— Иисус Навин, — повторил Мейдиг. — Почему бы нет? Остановите ее!
Мистер Фотерингей посмотрел на луну.
— Это уж слишком, — проговорил он после минутного молчания.
— Отчего? — сказал Мейдиг. — Впрочем, не ее надо останавливать. Остановите вращение Земли. Понимаете? Тогда и время остановится. Этим мы никому не причиним вреда.
— Гм! — произнес мистер Фотерингей. — Ладно! — Он вздохнул. — Я попробую.
Он застегнул пальто и со всей верой в свою силу, на какую только был способен, обратился к обитаемому нами земному шару. — Перестань вертеться! Слышишь? — произнес мистер Фотерингей.
В то же мгновение он полетел кувырком со скоростью многих десятков миль в минуту. Несмотря на бесчисленное множество кругов, которые он описывал в каждую секунду, он продолжал думать. Мысль вообще — странная вещь: иногда она течет медленно, как вязкая смола, а иногда мчится с быстротой молнии.
Он подумал одну секунду и пожелал: «Пусть я опущусь на землю целым и невредимым. Что бы ни случилось, только бы мне опуститься без всякого вреда».
Он пожелал этого как раз вовремя, так как его одежда, разогретая от быстрого трения в воздухе, уже начала дымиться. Он спустился быстро, но без всяких повреждений, и упал на большую кучу свежевзрытой земли. Какая-то тяжелая постройка из камня и металла, очень похожая на башню с часами, стоявшая среди рыночной площади, грохнулась на землю около него и, как взорвавшаяся бомба, разлетелась на обломки, кирпичи и куски цемента. Откуда-то взявшаяся корова разбилась об один из обломков, как яйцо о камень. Раздался оглушительный взрыв — такой страшный, что в сравнении с ним все прошлые взрывы, какие мистеру Фотерингею приходилось слышать, казались шелестом пыли, оседающей на стекло. За ним последовал ряд более слабых раскатов.
Гроза, потрясшая небо и землю, бушевала с такой силой, что он с трудом мог поднять голову, чтоб осмотреться. Несколько времени он не мог ни перевести дух, ни сообразить, что случилось. Его первым движением было ощупать голову, чтобы убедиться, не сорвал ли ветер волосы с черепа.
— Господи! — воскликнул мистер Фотерингей (он с трудом открывал рот из-за ужасной бури). — Я что-то не так сделал! Что случилось? Какая буря и гром! А минуту тому назад была чудная погода. Это Мейдиг подучил меня. Вот так ветер! Если я буду делать такие глупости, со мной, наверно, случится несчастье... Мейдиг, где вы? Какая ужасная кутерьма!
Он посмотрел вокруг, насколько ему позволял пиджак, завернувшийся на голову. Действительно, зрелище было чрезвычайно странное.
— Небо все-таки на месте, — проговорил мистер Фотерингей. — Пожалуй, только оно и осталось на месте. Но даже и оно выглядит так, будто сейчас грянет буря еще ужаснее. А вот и луна. Совсем как прежде. Светло, как в полдень. Но все остальное... Где город? Где... где все? И из-за чего поднялся этот проклятый ветер? Я не заказывал ветра...
Мистер Фотерингей попробовал подняться на ноги, но тотчас же упал на четвереньки и остался в этом положении. Он смотрел на залитый лунным светом мир с подветренной стороны, и полы его пиджака развевались над его головой.
— Что-то совсем неладное, — сказал мистер Фотерингей, — а что именно, бог его знает!
Нельзя было ничего различить ни вблизи, ни вдали. В белом сиянии луны, сквозь облака пыли, которую поднимала завывавшая буря, виднелись только глыбы земли и груды обломков; не было ни домов, ни деревьев, никаких предметов, привычных для глаз, — ничего, кроме хаоса, уходившего вдаль среди смерчей и вихрей, в громе и молнии растущей бури. Зловещий свет падал подле него на то, что было когда-то вязом, а теперь представляло собой груду щепок, дрожащую сверху донизу; дальше куча железных перекладин, скрученных вместе, — по-видимому, остатки водопровода, — выступала из нагромождения беспорядочно наваленных столбов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
