собственного сердца.
Ни бурундуков, которые поют, когда хотят получить хула-хуп.
Ни тихого звона колокольчиков на ужасных свитерах.
Даже едва слышного шороха свежесрубленной елки, которую тащат по дороге, чтобы потом поставить в гостиной и украсить самодельными декорациями.
Нет, слышно только меня, пар моего кофе и отчетливый вздох, звучащий из-за соседнего стола.
Похоже, игра окончилась.
Я медленно опускаю газету, но не поворачиваю голову, беру вилку и соваю яичницу на тарелке. Возможно, если я не буду смотреть на Нолу, она меня не увидит.
— Калеб, — говорит Нола, ее голос сдавлен, немного смущен. Можно хоть минуту отдохнуть? — Я… Я не знала, что это ты.
— Откуда тебе знать? Ты не можешь видеть сквозь бумагу, разве что у тебя с годами развилась такая способность, — отвечаю я. Мой тон резок, но он направлен не на нее, а на мир, в котором я оказался в такой ситуации.
Нола отвечает не сразу, но я чувствую, как ее взгляд впивается в меня с такой силой, что я наконец поднимаю голову и чувствую, что выдыхаю с легких весь воздух.
Черт, она так красива. Красивее, чем я помню. Ее каштановые волосы теперь короткие, едва касаются плеч и уложены в милые озорные кудри. Глаза больше не обрамлены темной подводкой, а лишь подчеркнуты тушью. Ее лицо истончилось, так же, как и плечи, но эти губы… они те же, и ее проницательные глаза так пронзают мою душу взглядом, одно моргание за другим.
Мы сидим и просто смотрим друг на друга. Наверное, Нола замечает мои морщины, появившиеся с возрастом, или щетину, которая теперь у меня есть, потому что мне лень бриться каждое утро, или то, что щетины на моем подбородке слегка коснулась седина.
Я старшая версия парня, которого она когда-то любила. Парня, который разбил ее сердце и дал ей уйти.
Между нами зависает неудобное молчание, и тогда я наконец произношу:
— Что?
Потому что я, честно говоря, не знаю, что еще можно сказать.
Мне неловко.
Я не знаю, как с этим справиться.
И я уже начал этот разговор неправильно, ведя себя более враждебно, чем следует.
— Что? — отвечает она. — Ты хотел сказать именно это? Что?
Нет, на самом деле я хочу сказать, как ты красива.
Как мне не хватало взгляда твоих глаз.
Или твоего смеха.
— Не знаю, Нола, — я тяжело выдыхаю и хватаюсь за затылок. — Я не очень разбираюсь в том, что стоит говорить бывшей девушке, с которой не виделся много лет.
— Я тоже, но по крайней мере мне хватило воспитанности не вести себя как враг.
— В самом деле? Теперь ты ведешь себя довольно враждебно.
Чувак, какого черта ты делаешь? Прекрати играть с огнем.
Однако я в этом не виноват. Я не в своей стихии. Так что обратился к самозащите.
— Только потому, что ты первый начал, — дымится она.
Я глубоко вздыхаю.
— Я не собираюсь ссориться с тобой в кафе, где больше дюжины пар ушей только нас и слушает… Потому что потом людям будет что рассказать о том, что они услышали, когда пили кофе сегодня утром. Поэтому просто спокойно позавтракаем и не будем обращать внимания друг на друга.
Это уже лучше. Предложение перемирия. Довольно продуктивно.
— Пожалуй, это легко для тебя, ты имел много практики, — говорит она.
Ладно, наверное, пока никакого перемирия. И да, я заслужил замечание Нолы. Я игнорировал ее звонки множество раз после того, как мы разошлись, но только потому, что не хотел, чтобы она сюда возвращалась. Я не хотел, чтобы Нола отказывалась от своей мечты — учиться в этом городе.
Молчу, потому что мне нечего сказать, поэтому кладу яичницу на бейгл и только откусываю, как Нола наклоняется вперед, и я опять вижу ее лицо.
— И для протокола, — говорит она и хлопает ладонью по столу, — не знаю, что ты услышал во время телефонного разговора, но я не брала глуповатое пособие Криса, моего бывшего парня.
Пережевываю несколько раз кусок и, поскольку я, пожалуй, мировой рекордсмен по количеству глупых замечаний за короткое время, говорю:
— Но ты выбросила его галстуки в унитаз?
Видите пар, идущий у нее из ушей? Да, это сделал я.
Нола отклоняется на дюйм, ее глаза пылают яростью.
— Это останется между мной и его галстуками. Лучше не лезь в это.
— Я с самого начала этого не хотел.
Возможно, правильнее было бы ответить: «Я верю тебе. Ты не кажешься настолько мстительной, чтобы бросать галстуки в унитаз». Но я, золотой медалист в соревнованиях по идиотизму, так зачем останавливаться?
— О, как знакомо, — говорит она, когда ей приносят еду. Французский тост с фруктами. Классика Нолы: существуют вещи, которые никогда не меняются. — Ты с самого начала не хотел быть со мной.
Я не удивлен, что она бросает упреки о прошлом мне в лицо. Я плохо пережил наш разрыв, походил на молодого пеликана, который пытается облететь бурю и ужасно с этим справляется.
Хотя я чувствовал себя в этой ситуации так, словно мелкая рыбина, которая бьется на суше, меня внезапно озарило. Нола действительно расстроилась, и в этом виновата. Я должен отступить.
Отступить немедленно!
Отвожу взгляд от ее покрасневшего разъяренного лица, склоняю голову и сосредотачиваюсь на завтраке. Кусочек за кусочком.
Кусай… жуй… проглатывай.
Просто сосредоточься на этом процессе. Ешь. Ешь. Ешь. А тогда убирайся отсюда. Можно завернуть бекон в салфетку и взять с собой.
И все же, несмотря на блестящий момент моего прозрения, что-то до сих пор сверлит мой мозг.
Ты с самого начала не хотел быть со мной.
Это неправда. Полнейшая ерунда. Я ничего не хотел сильнее, чем провести оставшуюся часть жизни с этой женщиной. Но она мечтала уехать в Нью-Йорк, быть писательницей, и после окончания университета работать дизайнером интерьеров, и я был не тем мужчиной, в котором она тогда нуждалась для осуществления своих мечтаний.
Когда Нола говорит, что я не хотел быть с ней, она ошибается.
Как же она ошибается…
И я не могу просто сидеть и позволять ей в это верить.
— Если уж мы говорим об этом, то для протокола, — говорю я, на этот раз наклоняясь к ее столику, — я хотел быть с тобой.
— Ха! — фыркает Нола. — Сказал мужчина, который думал, что будет проще разбить мне сердце, чем вести себя как взрослый человек и все обсудить.
— Я пытался, — огрызаюсь я в ответ. Супер, вот и самоконтроль. — Но ты замкнулась в себе.
— Замкнулась, потому что ты сказал, что умрешь в этом городе. Ты никуда не
