Эту особенность следует иметь ввиду, сравнивая мемуары двух Екатерин. Для Дашковой написание воспоминаний было своего рода мысленным возвращением старой примадонны на сцену, где она некогда блистала. Создавая их, княгиня как бы заново переживает прежнюю игру. Следовательно уже сама задача ее записок строго держит Екатерину Романовну в рамках созданного когда-то образа и не позволяет "отвлекаться" на все, что не укладывается в нарисованную картину.
Екатерина II писала свои мемуары хоть и в зрелые годы, но отнюдь не на покое, она все еще оставалась главной действующей фигурой на русском политическом Олимпе. Для нее окунуться в воспоминания значило не вернуться к прежней захватывающей дух игре, а наоборот -- на время выключиться из игры нынешней, отдохнуть, расслабиться. Так актриса, оказавшись в промежутке между актами у себя в гримерной, не прочь порассказать собравшимся там друзьям старый театральный анекдот, сообщив попутно, что было на сцене, "для публики", а что на самом деле творилось в тот момент за кулисами. Именно в эту щелку "отдыха по ходу действия" и проникает отмеченная одним из исследователей мемуаров императрицы А.Н. Пыпиным "избыточная откровенность" Екатерины II.
Театральность мира XVIII в., проявившаяся во всем -- от монументальных декораций к спектаклям и праздничных шествий до усадебно-парковых комплексов, выстроенных по принципам театрального разграничения пространства -- тонко почувствовали и отразили в своем творчестве художники объединения "Мир искусства": А.Н. Бенуа, К.А. Сомов, Е.Е. Лансере. Старый мир на грани крушения, Франция предреволюционной эпохи -- такая историческая параллель, проведенная Бенуа в циклах "Последние прогулки Людовика XIV" и "Версаль", была глубоко понятна современникам, людям начала XX в. Безмолвная красота парков и аллей, где на фоне серого неба движутся почти кукольные фигурки персонажей, достаточно одного порыва ветра, чтоб сломать величественную, но обветшалую декорацию. На Россию европейская культура барочного времени была "надета" раньше срока, поэтому обращаясь к теме русского XVIII в. Сомов и Лансере вовсе не проявляют затаенной грусти. Здесь театр жизни выглядит более естественно: смена декораций, зима и лето, пруд и каток, целующиеся за кустами-шпалерами парочки -- все куда юмористичнее и жизнерадостней, чем в Версале.
Куртуазная любовь
Кроме театральности жизни, а также потребности образованной дамы в обязательной "паре" -- как бы сценическом партнере, обеспечивающем героине на общественных подмостках некоторую долю независимости -- была еще третья составляющая, оказавшая глубокое влияние на феномен женской дружбы того времени. Это общая куртуазность культуры эпохи Просвещения.
Даже внешняя, представительская сторона жизни дворянского общества носила тогда заметный, часто специально демонстрируемый налет куртуазной игры, которой требовал принятый при всех дворах Европы французский этикет. Утренние доклады министров монархи выслушивали не в кабинете, а в спальне, за туалетом. Это создавало иллюзию особого доверия, даже интимности отношений вышестоящего с нижестоящим. Той же цели служат так часто отмечаемые в мемуарах XVIII в. выходы крупных вельмож "на публику" в шлафроках, просторных халатах на меху и туфлях на босу ногу. Подобную модель поведения перенимали начальники в отношении подчиненных и даже помещики в отношении к управляющим и крепостным бурмистрам.
Однако впечатление легкой фривольности, считавшееся в свете хорошим тоном, всегда оказывалось иллюзорным: под шлафроком зачастую обнаруживался полный придворный мундир со звездами и лентами, как это часто случается на портретах вельмож "в домашней обстановке". Прием министров шел не в обычной, а в так называемой "парадной" спальне (интерьер одной из них сохранился в Павловском дворце под Петербургом).
Игра среди роскошных декораций, порождающая ощущение реальности, но никогда реальностью не становящаяся -- главный постулат культуры XVIII в.
Внешняя, напускная куртуазность всей жизни в обществе накладывала и на дамскую дружбу особый отпечаток. Дуэт двух просвещенных женщин по незримым законам века должен был имитировать взаимоотношения двух различных полов. Ролевая игра "кавалер и дама" -- строгая и сложная постановка, в которой талантливые актрисы могли достигнуть совершенства, а бездарные -погубить свою репутацию. Опасное скольжение на грани дозволенного и запретного, столь характерное для духа времени, лишь еще больше разжигало любопытство подруг.
Если мы внимательно приглядимся к тому, как описана дружба двух Екатерин в мемуарах Дашковой, мы увидим значительные элементы именно этой куртуазной игры. Вспомним, где, когда и при каких обстоятельствах знакомятся наши героини?
"В ту же зиму великий князь, впоследствии император Петр III, и великая княгиня, справедливо названная Екатериной Великой, приехали к нам провести вечер и поужинать. -- рассказывает Дашкова в своих мемуарах. -Иностранцы обрисовали меня ей с большим пристрастием; она была убеждена, что я все свое время, посвящаю чтению и занятиям... Я смело могу утверждать, что кроме меня и великой княгини в то время не было женщин, занимавшихся серьезным чтением. Мы почувствовали взаимное влечение друг к другу... Великая княгиня осыпала меня своими милостями и пленяла меня своим разговором... Этот длинный вечер, в течение которого она говорила почти исключительно со мной, промелькнул для меня как одна минута"21.
Задумаемся над обстоятельствами, при которых великая княгиня оказалась в доме канцлера М.И. Воронцова, дяди Дашковой. Они весьма любопытны и многое проясняют в тексте Екатерины Романовны. Например, почему цесаревна весь вечер говорила только с младшей племянницей канцлера. Самой создательнице воспоминаний кажется, что такое внимание со стороны гостьи объяснялось только заинтересованностью в разговоре с умной собеседницей. Обратимся к фактам.
Приезд великокняжеской четы состоялся зимой 1759 г. Только что прогремел заговор бывшего канцлера А.П. Бестужева-Рюмина, самого сильного сторонника великой княгини при елизаветинском дворе. Шла Семилетняя война с Пруссией (1756 -- 1763 гг.) Противник берлинского двора, Бестужев желал отстранить от наследования престола Петра Федоровича, страстного поклонника Фридриха II, и передать корону его несовершеннолетнему сыну Павлу при регентстве матери мальчика -- Екатерины. Конечно, главную роль -- реального правителя государства за спиной у регентши-инострануи и малолетнего императора -- Бестужев отводил себе.
Осенью 1757 г. Елизавета Петровна тяжело заболела и несколько дней не приходила в сознание. Доктора полагали, что конец близок. В этих условиях канцлер направил своему другу фельдмаршалу С.Ф. Апраксину, командовавшему русской армией в Пруссии, приказ немедленно поворачивать войска и двигаться в Россию, чтоб вооруженной рукой помешать Петру Федоровичу занять престол. Но Елизавета, вопреки всем предсказаниям, поправилась. Заговор был раскрыт22. Дать вразумительные объяснения, почему русская армия после разгрома Фридриха II при Гросс-Егерсдорфе двинулась не на Кенигсберг, а в Литву, Апраксин не смог. Фельдмаршал скончался на допросе от сердечного приступа, услышав угрозу начальника тайной канцелярии А.И. Шувалова применить к нему в случае дальнейшего запирательства пытки. Следствие по делу Бестужева тянулось больше года, и лишь зимой нового 1759 канцлер был разжалован и сослан в деревню.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
