На вопрос нетрудно ответить. Парадоксальный, острый, еврейский юмор никогда не стеснялся сравнивать, заниматься деконструкцией самых заветных вещей. Доставалось всем: раввинам, Талмуду с Торой и даже самому Господу Богу, имя которого невозможно произнести набожному еврею, вместе с его Мессией. Каждый набожный еврей по субботам, а то и ежедневно произносил еврейское «верую» о приходе Мессии. Зато по дороге из синагоги домой, в ответ на слишком оптимистические прогнозы, можно было от него запросто услышать: «Лоймир азой дерлебен Мешиeх», – «Давайте доживем до прихода Мессии», что означало, что никогда это не будет. Вернувшись после молитвы и услыхав, что непослушный сын не только выучил все уроки, убрал в своей комнате, подмел в доме, вымыл всю посуду, начистил всем ботинки, а теперь еще вызывается задарма помыть папину машину, неминуемо воскликнет: «Мешиех цайтн!» – «Времена Мессии настали!». Уж не говоря о еще более едких поговорках, выражающих пессимизм и сомнение в этой, одной из самых фундаментальных догм иудейской религии.
И все же как могли праздничные дни стать половым членом? На этот вопрос тоже имеется «еврейский» ответ. Ведь холомойед сопровождает не любые праздники, а лишь на такие, когда в древнем Иерусалиме еще гордо возвышался Храм, вся мужская часть ам Исроэль, еврейского народа собиралась в паломничество принести жертвы. В древности эти праздники: Пасха, Кущи да еще Пятидесятница – праздник получения Торы Швуэс (Шавуот в совр. иврите) назывались паломничеством хаг, в отличие от других, которые праздновали дома.
Есть сомнения в точности талмудических источников о том, что в паломничество отправлялись лишь мужчины. Евангелия по времени более близкие к событиям, чем талмудические источники, ясно свидетельствуют, что в компании с Иисусом и его учениками на пасхальное паломничество – хаг в Иерусалим шли женщины, среди них Дева Мария и Мария Магдалина. Так, что иконы «Тайной вечери» не точно изображают происходившее там. Если Тайная вечеря – это пасхальная трапеза – сэдер, то за столом должны быть женщины. Иудейская традиция никогда женщин из сэдера не исключала. Уж не говоря о том, что в древности за трапезой не сидели, а возлежали.
Вероятно, уже во время Иисуса смысл слова хаг, как всенародного праздничного паломничества был утрачен и тогда, как и сегодня на иврите так называли любой праздник даже нерелигиозный или чужой религии, например Рождество. Зато первоначальный смысл слова сохранился у арабов, оно произносится хадж, в точности, как его произносили древние иудеи во времена Соломонова Храма. Хадж значит паломничество в Святую Мекку, заповеданное любому правоверному мусульманину. В начале мусульманства завет хадж носил обязательный характер для всей мужской половины мусульманской умма, что опять тоже слово, что и древнееврейское ам. По-арамейски, на котором говорил Иисус и мудрецы Талмуда, произносилось похоже омаh.
Уже во времена Иисуса все три великие праздника называли рэгель. Слово это имеет больше родства с латинским regular – регулярный, чем с другим еврейский словом рэгель, означающим ногу. Хотя пишутся и произносятся оба слова абсолютно одинаково. Отсюда нетрудно предположить, что дни между праздниками-«ногами» – бейн а-регaлим, дали название мужскому причинному месту, которое тоже между ногами бейн а-раглаим. (примечание в первой фразе множественное число, а во второй – парное).
Такое объяснение могло бы стать примером классического еврейского комментария. Примерно так талмудисты издавна объясняют непонятные слова и трудные места в Писании. Проблема в том, что все это абсолютно неверно с научной точки зрения. Холомойд – половой член происходит от древнеславянского слова голомуд, т.е. голый муд. Оголомудь плясахом, т.е. плясал – пишет древняя христианская хроника об сакральных оргиях славянских язычников. Муд или мудя – это старославянское название мужского полового члена, в течение столетий табуированное и изъятое из употребления. Однако оно упорно продолжает жить в современном русском языке, то ли в названии бессмертной поэмы Баркова «Лука Мудищев», то ли в современном сленговом мудак, которым мы перевели еврейское поц. Если учесть, что голомуд мог войти в еврейский язык лишь на территории Киевско-Полесской Руси, а то и западней, на словацких или моравских землях, где старославянский тоже был в ходу в IX–XI веках, то первый звук голомуда произносили не, как сегодня по-русски, а как фрикативное, придыхательное украинское «гэ». А чем дальше на Запад, тем больше этот звук становился хрипловатым фрикативным «хэ» или даже «кхэ». Так что и здесь, подобно замене «хера» на «хрен», налицо явный пример иудаизации честного славянского голомуда изысканным эвфемизмом – талмудическим холомойдом.
НЕМЕЦКИЙ ДЛЯ БОГОХУЛЬНИКОВ
Интересно отметить характерную особенность идиша – если существуют синонимы, определяющие понятие, то в идише почти всегда используют наиболее позднее, по большей части арамейское, а не библейское. Например, арамейские левонэ – «луна», вместо древнееврейского яреах и йомтев – «праздник» вместо библейских хаг или моэд. В этом отличие идиша и «ашкеназийского иврита» от стандартного израильского иврита. Создатели языка иврит сознательно предпочитали древнееврейские библейские слова поздним талмудическим арамеизмам. Сионизм стремился воссоздать древний, а, по сути, заново создать язык, а вместе с ним и нового еврейского человека, свободного от местечковых комплексов. Движимые революционным пылом творцы иврита сознательно старались отбросить всё, связанное с Талмудом, с религией, с идишем. Хотя, для большинства из них идиш был родным языком. Даже меняя словарь, они продолжали думать на идише, сохраняя (часто бессознательно) его ментальные модели. Несомненно, что если бы израильский иврит «воссоздавали» выходцы из Северной Африки или Йемена, то это был бы совсем другой язык, чем тот, который мы знаем сегодня. Особенности израильского иврита легко объяснить, а вот тенденция идиш к самым поздним арамейским словам, вместо ранних библеизмов вызывает множество вопросов.
Эту особенность идиша отмечает также профессор Вильнюсского университета Довид Кац. В книге «Слова на огне: Незаконченная история идиша» (Dovid Katz Words on Fire: The Unfinished Story of Yiddish) он атакует незыблемый авторитет Вайнрайха и всю хрестоматийную историю идиша. В отличие от Векслера Кац считает, что ашкеназийское еврейство непосредственно пошло от выходцев из Месопотамии, а идиш – прямой наследник их языка. Кац отвергает классическую схему «внутреннего двуязычия» идиша, предложенную Вайнрайхом. Он предлагает заменить ее на «троязычие» – «арамейскийдревнееврейский – германо – славянский». Он рассматривает идиш, как единый язык, содержащий в себе все три подмножества, но идет значительно дальше. Подобно Векслеру, Кац отрицает теорию расселения евреев через Средиземноморье, Испанию, Западную Европу. Ведь ашкеназийские евреи появились не в портовых городах, вроде Гамбурга или на Рейне, как следовало бы ожидать, если бы они мигрировали с Запада. Раньше всего евреи появились как раз на восточном пограничье германских земель, в Регенсбурге и Вормсе, а то и вовсе на западнославянских землях, незадолго до того завоеванных в ходе Drang nach Osten («натиск на восток», нем.). Стоит вспомнить, что Эльба когда-то носила славянское имя Лаба, а название Лейпциг происходит от славянского Липецка.
Довид Кац выводит идиш прямо из арамейского и древнееврейского языков, а происхождение ашкеназийских евреев ведет от еврейских переселенцев из Месопотамии. В свою очередь Векслер приводит огромное число доказательств в пользу происхождения ашкеназийского еврейства от коренных жителей Восточной Европы. Он объясняет рождение ашкеназийского еврейского народа тем, что, опасаясь немецкой колонизации и крещения, однозначно означавших крепостное рабство, массы полабов, лужицких сербов и других западных славян обратились в иудаизм, который не преследовался, как язычество. В пору крещения западных славян в VIII–XI веках иудаизм пользовался в христианском мире относительной автономией. О еврейской автономии пишет, например, св. Бернард де Клерво. В раннем Средневековье христиане относились к евреям терпимо, принимая их услуги как посредников, купцов и управляющих. Вероятно идишистская пословица о том, что в ресторане надо выбрать столик поближе к официанту имеет очень древнее происхождение.
