Неужели она хочет, чтобы он растворился в обыденности?
Этим вечером Настя вернулась в квартиру, сняла ее с сигнализации и с отвращением вдохнула спертый воздух. Рука потянулась к пульту от кондиционера, но вместо этого она распахнула все окна, чтобы пыльное и душное лето очутилось здесь, между диваном и телевизором, на королевской кровати, у стеклянного кухонного стола.
Костя когда-то давно насмехался над привычкой в каждом месте, в любое время года создавать этот удобный мирок.
– Зачем тебе Индия, если у тебя в комнате двадцать два градуса, в офисе двадцать два, в квартире?.. – спрашивал он, растянувшись на кровати. – Оставалась бы дома.
– Но ведь ты почему-то прилетел сюда на самолете! – сопротивлялась она.
– Самолет – необходимое зло, – пояснял он. – Наслаждайся темной влажной душной ночью. Не нужно себе напоминать, что ты – человек другой культуры, не надо всюду строить маленькую Москву. Получай удовольствие от того, что есть. Напейся пьяная и приведи любовника – и ты забудешь, что такое кондиционер, в одно мгновение.
– Я тебя не понимаю… – сказала тогда Настя.
Ту ночь она провела в духоте, а на следующую они с Костей лежали в море до рассвета.
– Нет ничего лучше, чем изменить своим привычкам, – говорил тот. – “Не могу спать, душно”, – он передразнил ее. – Так не спи!
Утром она позвонила Елене.
К невыразимому удивлению Насти, Елена обитала в огромной современной квартире, с террасы которой виднелся Большой Каменный мост.
– Это что еще такое? – изумлялась Аверьянова. – Откуда миллионы?
В квартиру Елену пустил знакомый магнат, отплывший на яхте в круиз вокруг Европы.
– Ты же встречалась с Костей? – спросила Настя глядя на мост, по которому сновали машины.
Елена расхохоталась. Она так интриговала – смеялась и смеялась, пока любопытство собеседника не закипало.
– Это был кошмар! – воскликнула Елена. – Его преследовал обманутый муж – Костя не мог нигде появиться. Я увезла его в Нормандию, к другу на ферму. Отдала последние деньги. Мы два месяца ели кукурузу из огорода, овощи, доели все макароны в доме и какой-то тухлый кус-кус. Собирали мидий. Костя по Интернету продавал свои причиндалы от “Гермес”.
Настя растерялась.
– Но я не поняла, это было ужасно… или ничего? – уточнила она.
– Ужасно. Я в него так влюбилась… Ходила к этому обманутому мужу потом и просила. Устроила Костю в реалити-шоу. Занимала денег. Он мне, правда, все отдал. Но эта кукуруза… Я ее до сих пор ненавижу.
– А у него была там депрессия?
– Я тебя умоляю! Откуда такая роскошь? Расставшись с последним евро, он, конечно, испугался, но это скоро прошло. С ним ни в чем нельзя быть уверенной. Ну совсем ни в чем. А потом, ты что, не знаешь Костю? К нему в клубе подходит человек и дает тысячу евро. За того обманутого мужа. Типа они враги. Вот просто так, с ничего, – тысячу евро! Он мне купил туфли. Понимаешь, вот мы жрем эти зеленые помидоры с макаронами, а ему – хоть бы хны! Просыпается, плавает в ледяном море, делает массаж лица, надевает эти свои черные рубашки, кольца – и ведет себя так, словно у него полно денег. Я его прошу: “Снимись в этом шоу! На тебя вся Франция будет смотреть”. А он такой: “Это не для меня”.
– А секс?
– Секс отличный. Но ты же понимаешь! Не в этом дело. Секс всегда отличный. Просто Костя – это Костя.
– Долго ты будешь здесь жить?
– Месяц…
– А потом?
– Не знаю. Может, к маме уеду. Или к какому-нибудь бывшему мужу попрошусь.
Они встретились в кафе возле пруда. Толстый армянин поглядывал на них с подозрением, переживая за остывающий шашлык. Они взяли шашлык, но от взглядов не избавились – теперь армянин взирал на них благодарно и преданно.
Костя купил весь шашлык. Они угощали им собак.
– Уткам можно мясо? – спрашивал Костя.
– С ума сошел!
Костя опустил ноги в воду.
– А вдруг там утиные вши? – беспокоилась Анастасия.
– От судьбы не уйдешь…
– Костя, а ты взрослеешь?
– В том смысле, что ощущаю быстротечность жизни?
– И это тоже.
“Поцелуй меня”, – хотелось сказать Насте, но она не сказала.
– Я всегда был взрослым. Точно знал, что мне нужно. И я не боюсь жизни, в отличие от тебя. В идеале я бы хотел опуститься ниже плинтуса и умереть на вокзале, чтобы никто не знал, куда я исчез.
– Ну что ты говоришь! – испугалась Настя.
– Знаешь, что меня раздражает?
– Тебя что-то раздражает?
– Меня раздражает этот культ смерти, старости… Это как страх высоты. Ты не боишься высоты, когда ее не видишь, но избегаешь всех высоких мест. И вот ты не думаешь о смерти каждый день, но игнорируешь все, что в твоем понимании связано с этим. И жизнь становится похожа на смерть.
– Как-то ты все извращаешь…
– Может быть…
– Как ты думаешь, сколько тебе лет? – спросила Настя. – Не по паспорту.
– Четыреста. Я стар и мудр.
“Поцелуй меня”, – захотелось сказать Насте, но что-то ее останавливало. Не страх. Не сомнения.
Вечером они заглянули на частный пляж в Серебряном Бору, где подавали вкусные салаты.
– И в чем твоя мудрость? – Настя наконец избавилась от вскочившего на кончике языка вопроса.
– Мудрость в том, чтобы не думать о жизни, как об игре. Нет своих и чужих. Нет соревнования. Нет убеждений.
– Да ладно! У тебя есть убеждения!
– Это не убеждения, Настя. Я просто верю себе, когда мне хорошо. Верю, когда плохо. Я не тот человек, который будет сидеть в душной комнате, сгорбившись над бумагами, уверяя себя, что это все ради того, чтобы когда-нибудь стало лучше. Лучше может быть сейчас. И я не верю в награды. Жизнь не надо завоевывать. Эта идея себя изжила.
Последний луч солнца сполз со стола, упал на пол и там почернел, превратившись в тень.
И Насте почудилось, что нет никакого Кости – она сидит здесь одна, перед тарелкой салата. Разумеется, Костя существовал – вот прямо сейчас пил морковный сок, окрасивший верхнюю губу в оранжевый цвет, но он не был мужчиной, не был другом – он был частью ее самой, не доставшейся Анастасии при рождении – или утерянной в течение жизни.
Он был состоянием, которое зарабатывают, родившись в семье, где бананы считают роскошью. Он был красотой, которой достигают большими усилиями, исправляя небрежность природы.
Он был знанием, которое приобретают, читая ночами до утра, чтобы не выспаться и весь день бодриться кофе.
Настя чувствовала себя несчастной и свободной, разочарованной и восторженной.
Костей не надо было владеть целиком – он мог быть с ней уже много лет, если бы она поняла, что любовь к нему – это причудливая любовь к себе, эхо мечты.
Она закрыла глаза и растворилась в мгновении.
Вокруг нее высыхала под солнцем саванна, чернокожий водитель с телом гладиатора поливал водой внедорожник, а настоящая жизнь, кричащая о помощи и рычащая от удовольствия, визжащая, хрюкающая, фыркающая, находилась так близко, что след чьей-то крови, появившийся с утра, еще пах резко и сладко.
