Читаем без скачивания Женщина четвертой категории - Далия Трускиновская

– Пасть порву, – подсказала я.

– Пасть порву, зенки его бесстыжие выцарапаю…

Тут я забрала у нее сумку и, кляня на два голоса непутевого мужика, мы пошли к Наталье.

Полагая, что соседка в ожидании меня не стала запирать дверь, я ее толкнула – и дверь действительно отворилась.

– Наталья Григорьевна! – позвала я.

Ответа не было.

А между тем тетка должна была услышать рев племянницы еще за два квартала и спрятать самые крупные банкноты из кошелька подальше.

Беспокойство охватило меня. Я сделала шаг, другой, пересекла прихожую и заглянула в гостиную.

Наталья лежала на полу вверх лицом. В ту же минуту из моей груди чуть не вырвался крик ужаса.

Наверно, мне все-таки нужно было огласить криком окрестности, как это делает Яша Квасильева. Но у меня почему-то не получилось, и я в очередной раз прониклась восхищением. Надо же, казалось бы, велика ли наука – в нужный момент огласить криком окрестности, а, оказывается, не всем дано!

Большие голубые глаза Натальи не мигая смотрели остекленевшим взором вдаль, словно она видела нечто, недоступное мне. А на ее виске чернела небольшая дырочка. Крови отчего-то почти не было, на губах Натальи застыла улыбка, производившая еще более жуткое впечатление, чем предсмертная гримаса.

Но мне все равно не удалось полноценно огласить криком окрестности. Наоборот – я молча выскочила в прихожую и загородила вход Юльке.

Глава вторая

Никак не пойму, откуда Яша Квасильева знает, где кончается одна глава и начинается другая. Наверно, для начала я буду ставить точку там, где получится, а потом понемногу приноровлюсь. Вот сейчас мне вообще-то повезло – Яша обычно заканчивает главу убийством, и у меня – убийство! Так что, кажется, получился очень удачный финал. А теперь буду продолжать.

Мысль о том, что баба в состоянии истерики может увидеть труп родной тетки – не то чтобы слишком любимой, но полезной, – заставила меня пихать Юльку в живот, пока не удалось выставить ее на лестничную клетку. Дело в том, что племянница росточком под два метра, а у меня было тяжелое детство. То есть, недостаток витаминов. Жареной картошки всегда хватало. Опять же, генетика. Вот тут она, холера, сработала! Я уродилась мозгами неизвестно в кого, а ростом – в папаньку. При профессии щипача метр шестьдесят – самое то, можно шнырять в любой толпе, и никто тебя просто не заметит. Папанька же уродился в своего папаньку, о котором бабка Перлюстрация никогда и ничего не рассказывала. По крайней мере, мне.

– Ты чего, ты чего?.. – забормотала Юлька.

Я поняла, что нужно действовать решительно. Задрала ей подол и заставила как следует в него высморкаться – это раз. Основательно встряхнула – это два.

– Наталья там не одна, ясно?

– С Сашкой, что ли? Так всем места хватит… – тут Юлька заткнулась. До нее дошло, что я застукала тетку с Сашкой на полу гостиной в состоянии оголтелого разврата.

– Не звезди. Вот только тебя ей сейчас не хватало! Давай чеши к бабке! Там можно хоть год жить – она не заметит.

– Так там же…

– Шкарами не разживешься? Да, крупняка от бабки не жди. Хрен там тебе подфартит! А перетоптаться запросто.

Юлькина логика мне понятна – не просто пожить у тетки, а раскрутить ее на подарочек. Но и у меня тут своя логика. Если Юлька ворвется и увидит труп – она своими воплями весь квартал на уши поставит. И бедняжка Лягусик до смерти перепугается. А ее нельзя пугать, когда она, сидя под пальмой, читает дамский роман. У нее тут же подскакивает давление, и она падает в обморок. Прикиньте – человек всей душой в высшем свете, среди красавцев-аристократов, на каком-нибудь рауте, где все в декольте и в смокингах (а в самом деле, про героя постоянно пишут, что он был во фраке с белой гвоздикой в петлице, и ни разу на добавляют к этому наряду штаны и носки, в лучшем случае – лакированные штиблеты; впрочем, если бы Лягусик обратила внимание на эту несуразицу и представила себе мужика во фраке, но без штанов, обмороком бы не ограничилось), – так вот, когда сквозь звуки воображаемого вальса к тебе долетают визги и вопли: «Наташку из сорок шестой зарезали, ой, все потроха наружу, ой, голова вдребезги!», то запросто можно свалиться со стула и даже опрокинуть на себя пальму.

– Да не хочу я к бабке!

– А придется!

Я потащила Юльку прочь от Натальиной квартиры, объясняя ей, что ссориться с теткой, у которой именно сегодня и сейчас обострение романа с Сашкой, – нелепо и даже опасно. И даже ждать во дворе на лавочке, пока эта парочка накувыркается, тоже бессмысленно. Они, может, еще только приступили к делу. А время уже вечернее.

В конце концов мне удалось уговорить Юльку переночевать у бабки.

Вообще-то я ее понимала – кому охота добровольно поселяться в сумасшедшем доме?

Дело в том, что Натальина матушка сбрендила в самом прямом смысле слова. Она вообразила себя древней египетской царицей Клеопатрой. Помешательство по-своему безобидное – старуху удалось убедить, что в России она живет инкогнито, попросив политического убежища от Древнего Рима, и должна соблюдать конспирацию, поэтому на улицу она выходит в обычном платье или пальто. Но дома на ней головной убор с чучелом змеи, широкий воротник, собственноручно изготовленный из старых бус и брошек, и прозрачная комбинашка. На стенах нарисованы лотосы и египетские боги – когда-то она иллюстрировала учебники, и рука у нее все еще твердая, а чувство цвета лучше, чем у тех мазил, которые ловят лохов-иностранцев на Старом Арбате или на ярмарке в Измайлове.

Несколько раз Наталья просила меня отвезти бабке Клеопатре продовольствие. Это случалось в периоды обострения – весь организм египетской царицы бунтовал против необходимости выходить на мороз, и она соблюдала ритуальное уединение. Однако уединение на пустой желудок – вещь взрывоопасная, и после того, как старуха, выставившись февральским днем в окошке, обратилась с речью к подданным на древнеегипетском языке, требуя дани и недоимок по налогам, Наталья стала заботиться, чтобы холодильник египетской царицы всегда был набит под завязку.

Естественно, жить в одной квартире с таким сокровищем – радость сомнительная, но, с другой стороны, понянчившись с Клеопатрой, Юлька оценит все достоинства своего бестолкового мужика и вернется к нему еще ненадолго.

Убедившись, что племянница движется в сторону метро, я поспешила назад и, забежав к Агнессе Софокловне, вызвала с ее телефона милицию.

К счастью, никому не пришло в голову расспросить меня о моих перемещениях. Я же не стала признаваться, что спасла от грядущей описи имущества чудовищное кресло.

А в душе у меня все кипело, булькало и ликовало.

Конечно, с одной стороры, мне было очень жаль Наталью. Вот жил себе человек, то на чашку кофе пригласит, то зимние сапоги, не прослужившие и трех сезонов, подарит. Ничего, кроме добра, я от нее не видела. А с другой стороны – это же было настоящее убийство, и я имела шанс найти убийцу, а потом написать настоящий детектив!

И я сдержала эмоции, беря в этом пример с несравненной Яши Квасильевой. Ведь у нее постоянно убивают всевозможных знакомых, а она огласит быстренько криком окрестности – и снова бодра, активна и ищет преступника как ни в чем не бывало!

Вот и мне следовало спешно мобилизовать все свои способности для поисков преступника.

Поэтому я взяла метлу как символ своей дворницкой власти и вернулась в Натальину квартиру.

Пока милиция снимала отпечатки пальцев и по второму заходу перерывала квартиру, я контролировала ситуацию, как положено дворнику, отвечала на вопросы вроде такого: «Не появлялись ли в окружении покойницы уголовные элементы? Чеченские террористки? Вьетнамские мафиози? Олигархи?», а сама думала, что вся эта возня – дохлый номер.

Будь здесь Яша Квасильева – она бы сразу просекла, что к Натальиной смерти имеет самое прямое отношение слой картофельных очистков толщиной в десять сантиметров. Правда, пока я еще не видела связи между двумя большими мешками этой дряни и дырочкой в виске. Но связь несомненно была!

Да еще запах…

Когда я своей знаменитой зимней лопатой, укрепленной стальными прутками, гнала очистки в прихожую и формировала кучу, которую удобно было перегрузить в мешки, в квартире чем-то пахло. Запах был сам по себе тошнотворный, но навеял почему-то трогательные воспоминания. Я вспомнила школьные годы и нас с Лягусиком за одной партой. Я увидела перез собой перепуганное лицо нашей учительницы химии… Что-то я у нее спросила… или она у меня? Шла лабораторная, на каждом столе в кабинете химии стояли штативы с пробирками, и я спросила…

Точно!

Я спросила:

– Любовь Афанасьевна, почему у всех в колбе получилось красное, а у меня такое зелененькое?

И она заорала не своим голосом:

– Ложись!

Сама, конечно, плюхнулась в проход между столами первой. Поэтому и осталась жива. Мне взрывом подпалило волосы и щеку, но я хоть успела заслонить Лягусика. А новые стекла в кабинете оплатил дядя Ваня.