Адидас
На столе два телефона. Оба заняты.
– Медленнее говори, медленнее.– Когда?– 12.30?– Где?– Фугас?.. КамАЗ?..– Имя? Кто подорвался?– Младший сержант? По буквам!– Гуськов? А старший?– Старший лейтенант Новиков?– По Гуськову данные есть?– Откуда призывался?– Родители?– Из детского дома?– Что-что замполит сказал?– …нашли голову и плечи с рукой?– Давай по старшему.– Жить будет?– Понятно.– Семья? Женат?..– Сын с 88-го?..– Ладно, передай замполиту, пусть доложит подробно. До семнадцати.
– У-ав. Это я.– Вовчи, не груби. Обижусь.– Ну, что, взял?– Травка? Ее здесь море.– По 800?!– А какой у вас курс?– …обалдел!– Ну, это кабул-подвал…– А что я просила, нашел?– Тянущиеся?– Ну, зачем мне тянущиеся?– А на щиколотке змейка?– Тогда ладно.– А что еще?– «Адидас»?– И, небось, верх не пристегивается.– Ну, на фига мне «Адидас»?– Можешь жене подарить.– А «седой граф» был?– Мне только музыкальный.– И проверь, чтоб разбитых не было.Посмотри каждую чашечку…Ну, ладушки. Я тебе еще в пять часов позвоню.
…и куда ни посмотришь —лакированные плечики с золотым трилистником «Адидас».На них солдатские гимнастерки. Старого покроя.Последний земной наряд.Иногда кладут прямо на мертвую грудь.Деревянные нары.На них – спящие, ботинки зашнурованы, в носках, босиком, спящие, спящие.Цинком плачут паяльные лампы.Эх, Адидас, Адидас!
Шиндандский госпиталь, ноябрь 1988 г.
Афганский разговор
Распаленный после бани подполковник стряхивает крошки с разостланной газеты. И, как будто споря с кем-то, убежденно восклицает: «Нет, наш солдат – самый лучший…»
– Тебя как зовут?
– Миша.
– Миша, расскажи, как это было.
– Ну, мы не знали, что это духи.
– Как это?
– Они баранов пасли. Часто проходили. Мы думали, что вернулись.
– А когда вы поняли, что это духи?
– Они стрелять начали. Из пулемета.
– Так сразу?
– Они сначала просто прошли. Потом вернулись.
– А сколько их было?
– Сначала четыре. Остальные потом начали.
– Начальник заставы сразу погиб?
– Да, он от сигналок шел.
– А кто еще?
– Алиев. Он из шестой роты. Прямо в рот попало. Он так и не закрылся. Зубы выбило и язык.
– Ну, и что вы сделали?
– Младший сержант Сигиздинов к рации побежал.
– Он кто?
– Замкомвзвода.
– Ну, и что было дальше?
– Он сказал, что разбило. Ее вытащили, когда пол делали.
– И что было потом?
– Он сказал, что духи и чтоб автоматы… А кто на постах стоял, сами начали. Потом все – за мешки. Младший сержант Сигиздинов сказал, чтобы цинки открывали…
– Ты где был в это время?
– Штангу делали. Потом автомат взял и в укрытие. Для БМП. Там… ну, как по боевому расчету. Там ниша и ящик.
– Ты первый раз стрелял по духам?
– Нет, первый раз, – когда выводили.
– Попадал?
– Сначала просто стрелял, потом целился.
– Ну и как?
– Не знаю, ведь из пулемета тоже…
– А по времени – когда это случилось?
– Днем. Должны были продукты привезти. В двенадцать часов.
– Так что, у вас ничего не оставалось?
– Нет, только мясо кончилось. Было еще, когда бараны на минах подорвались, нам духи на бакшиш дали. Лейтенант Гусейнов его с Газеевым в полк отправили. У него четырнадцатого – день рождения. Был. Ну, был бы.
– А что оставалось?
– Крупа была. Рис. Галеты. Много еще было.
– А вода?
– Сначала была, камеру после… Ну, когда из гранатомета.
– Жарко было? Сколько градусов?
– Да. Градусов тридцать, может, сорок. Нет, тридцать.
– А патронов много было? Боеприпасов?
– Сначала много. А потом, уже вечером…
– Сколько вас было в начале?
– Четырнадцать.
– А … когда бэтээры пришли?
– Девять с ранеными.
– Сколько было ранено?
– Четыре. Гена не ранен. Ему в глаз попало.
– Чем?
– Не знаю. Камнем, наверное.
– А сколько раз духи нападали? Вспомни, как было?
– Вначале часов до двух, я говорил. Ну, когда только из пулемета. Потом днем, часа в четыре. Когда бочку брали.
– А что за бочка?
– В нее воду привозили. Внизу стояла. Духи за ней гранатомет поставили. Потом… почти до конца. Бронетранспортеры вечером пришли.
– Когда больше всего духов было?
– Когда за бочку. И вечером.
– Сколько?
– Человек сорок.
– Это когда пулеметчика убило?
– Да.
– Как его звали?
– Ваня. Он якут.
– По национальности всех назвать можешь?
– Не знаю. Алиев – азербайджанец. Мухтар – узбек. Нет, таджик. Ну, он по-духовски говорит. Вилли – немец, кажется. Из Казахстана. Феликс …не знаю.
– Хорошо, а кто русский?
– Ну, я, Сема и младший сержант Сигиздинов.
– А куда вы раненых девали?
– В баню. Это Мухтар. Он их в баню.
– А мертвых?
– Лейтенанта Гусейнова сначала в его комнату.
– А потом?
– Потом тоже в баню. В его комнате склад сделали. Энзэ.
– Это когда гранатометом?..
– Да.
– Когда было тяжелее всего?
– Когда бочку отбивали. Ну, когда гранатомет поставили. Тогда Алика, Фарида и Пашу. Он потом умер. В бане. А Фарид живой.
– Что же вам никто не помог?
– Прилетал вертолет духовский. Ну, афганский. Потом бэтээры пришли.
– Почему так поздно?
– Капитан Смольников сказал, что они в засаду попали.
– Ладно, страшно было?
– Ну, мы же наверху. И заминировано. Но духи туда не пошли.
– Кто больше всех духов положил?
– Ваня, наверное. Его уже потом, когда он за Семой пошел. Его сначала ранило. Он тоже в бане умер.
– А Мухтар как-нибудь лечил?
– Да. Он поил. И лечил. И когда воду разлили, у него еще оставалось.
– Послушай, так вы что, на голодный желудок?
– Ну, галеты-то были. И рис сухой. И еще. Не хотелось… Пить хотелось.
– А консервы? Пайки?
– Не знаю. Не было. Еще печенье было у лейтенанта Гусейнова в банке. Его Секинову давали. Но его вырвало.
– А почему у вас брони не было?
– Газеев в понедельник уехал. Лейтенант Гусейнов сказал. А БМП еще раньше на блок забрали.
– Миша, тебя представили?
– Нет, пока только младшего сержанта Сигиздинова. Его ранили. Уже вечером. Нет, когда за бочку. По руке и ухо. Он после Вани пулемет взял.
– Миша, ты сам откуда?
– Из пятой роты.
– Нет, из Союза?
– Из Коми. Из Череповца призывался.
– Скажи, а дальше могли бы отбиваться?
– Ну, патроны еще были. Мало, правда. Гранаты еще были.
Глаза? Нет, не глубокие, усталые: ну, все? Расспросили? И зачем мы вам, товарищ майор, нужны? С младшим сержантом Сигиздиновым…
Кабульская пересылка, август 1988 г.
С самолета на бал?
или Последний Новый год шурави
А потом… Стопки и кружки, крышки от фляжек и мерные медицинские стаканчики – сдвинули разом. Не предотвращенный никакими инструктажами фейерверк расцветил черное небо мириадами трассирующих конфетти. Одуревшая лентопротяжка в сотый раз затянула: «Мы уходим, уходим…» Да будет последним на чужбине этот восемьдесят девятый! С Новым годом! Прозит! Чиэрс!
* * *
21 час с минутами. 31 декабря. Афганистан. Знакомый зигзаг бетонки. Аэродромной морзянкой мигает буква «Ш» – Шинданд. На каждом изгибе дороги закутанный в одеяло сорбоз опасно вскидывает автомат. «Аз феркее шоурави» – «Я из советской дивизии». Голубая ооновская наклейка на ветровом стекле уазика. Едем провожать последний борт – на Союз. Молчим: старший наблюдатель поста ООН – австрийский подполковник, его помощник – майор из Непала, водитель Степанов (Степа) и я – офицер по взаимодействию с военными наблюдателями ООН.
Задача ооновцев – с точностью до человека отслеживать вывод нашего ограничивающегося с каждым днем контингента. Сегодня уже дважды были на аэродроме, проводили два борта. Сколько их – интернационалистов – в предвкушении скорого дембеля готовятся «по-боевому» встретить Новый 1989-й? Уже дома, в Союзе, но под бдительным оком отцов-командиров – из числа не вызвавших в Ташкент своих жен.
Ах, как утром своих провожал автобат! Колонна КамАЗов-шаланд надрывала сирены, пока не слился с небом серебряный крестик Ан-«двенадцатого». Ооновцы – не то что хмуры, так уж получилось: завтрак был в ужин, сели обедать – звонок, вперед – считать. А от ужина отказались – хотели организовать свой. Вообще-то с этими делами у них строго: и со счетом, и с трехразовым питанием… Этот рейс – дополнительный. Выводится часть госпиталя, кажется, терапия. На поле много медиков, нервных гражданских летчиков в синей, совсем забытой здесь форме: «Кому там наверху понадобилось посылать самолет под Новый год?» Хорошо, еще нет журналистской братии, их перед посадкой собирают по всему полю, а аппаратуры столько, что, кажется, легче танк загрузить…
