По отделке и стиху это стихотворение слишком отзывается детскою незрелостию; но следующее и по стихам напоминает Батюшкова:
Лида! друг мой неизменный,Почему сквозь легкий сон,Часто негой утомленный,Слышу я твой тихий стон?Почему в любви счастливойВидя страшную мечту,Взор недвижный, боязливый,Устремляешь в темноту?Почему, когда вкушаюБыстрый обморок любви,Иногда я примечаюСлезы тайные твои —Ты рассеянно внимаешьРечи пламенной моей,Хладно руку прижимаешь,Хладен взор твоих очей?О, бесценная подруга!Вечно ль слезы проливать?Вечно ль мертвого супругаИз могилы вызывать!Верь мне: узников могилыТам объемлет вечный сон,Им не мил уж голос милый,Не прискорбен скорби стон.Не для них весенни розы,Сладость утра, шум пиров,Откровенной дружбы слезыИ любовниц робкий зов!Рано друг твой незабвенныйВздохом смерти воздохнул,И, блаженством упоенный,На груди твоей уснул.Спит увенчанный счастливец!Верь любви – невинны мы —Нет! Разгневанный ревнивецНе придет из вечной тьмы;Тихой ночью гром не грянет,И завистливая теньБлиз любовников не станет,Вызывая спящий день!
Пьесы: «Осгар» и «Эвлега» навеяны скандинавскими стихотворениями Батюшкова.{15} В то время пользовалось большою известностию действительно прекрасное послание Батюшкова к Жуковскому – «Мои пенаты». Оно родило множество подражаний. Пушкин написал в роде и духе этого стихотворения довольно большую пьесу «Городок».
Философом ленивым,От шума вдалеке.Живу я в городкеБезвестностью счастливом.Я нанял светлый домС диваном, с камельком:Три комнатки простые —В них злата, бронзы, нет,И ткани выписныеНе кроют их паркет;Окошки в сад веселый,Где липы престарелыС черемухой цветут;Где мне в часы полдневныБерезок своды темныПрохладну сень дают;Где ландыш белоснежныйСплелся с фиялкой нежной,{16}И быстрый ручеек,В струях неся цветок,Невидимый для взора.Лепечет у забора.Здесь добрый твой поэтЖивет благополучно;Не ходит в модный свет;На улице каретНе слышен стук докучный;Здесь грома вовсе нет;Лишь изредка телегаСкрыпит по мостовой,Иль путник, в домик мойПришед искать ночлега,Дорожною клюкойВ калитку постучится…Блажен, кто веселитсяВ покое, без забот,С кем втайне Феб дружитсяИ маленький Эрот;Блажен, кто на простореВ укромном уголке,Не думает о горе,Гуляет в колпаке,Пьет, ест, когда захочет,О госте не хлопочет!
Подобно Батюшкову, Пушкин в этом стихотворении говорит о своих любимых писателях, которые заняли место на полках его избранной библиотеки. Только он говорит не об одних русских писателях, но и об иностранных:
Друзья мне – мертвецы,Парнасские жрецы,Над полкою простою,Под тонкою тафтою,Со мной они живут,Певцы красноречивы,Прозаики шутливы,В порядке стали тут.Сын Мома и Минервы,Фернейский злой крикун,Поэт в поэтах первый,Ты здесь, седой шалун!Он Фебом был воспитан,Издетства стал пиит;Всех больше перечитан.Всех менее томит;Соперник Эврипида,Эраты нежный друг, чАрьоста, Тасса внук —Скажу ль?.. отец Кандида —Он все; везде великЕдинственный старик!На полке за ВольтеромВиргилий, Тасс с Гомером,Все вместе предстоят.В час утренний досугаЯ часто друг от другаЛюблю их отрывать.Питомцы юных граций —С Державиным потомЧувствительный ГорацийЯвляется вдвоем.И ты, певец любезный,Поэзией прелестнойСердца привлекший в плен,Ты здесь, лентяй беспечный,Мудрец простосердечный,Ванюша Лафонтен!Ты здесь – и Дмитрев нежный,Твой вымысел любя,Нашел приют надежныйС Крыловым близ тебя.Но вот наперсник милыйПсихеи златокрылой!О, добрый Лафонтен,С тобой он смел сразиться,Коль можешь ты дивиться,Дивись: ты побежден![4]Воспитанны Амуром,Вержье, Парни с ГрекуромУкрылись в уголок(Не раз они выходятИ сон от глаз отводятПод зимний вечерок).Здесь Озеров с Расином,Руссо и Карамзин,С Мольером-исполиномФонвизин и Княжнин.За ними, хмурясь важно,Их грозный аристархЯвляется отважноВ шестнадцати томах.Хоть страшно стихоткачуЛагарпа видеть вкус,Но часто, признаюсь.Над ним я время трачу.Кладбище обрелиНа самой нижней полкеВсе школьнически толки,Лежащие в пыли,Визгова сочиненья,Глупона песнопенья,{17}Известные творенья,Увы! одним мышам.Мир вечный и забвеньеИ прозе и стихам!Но ими огражденну(Ты должен это знать)Я спрятал потаеннуСафьянную тетрадь,Сей свиток драгоценный,Веками сбереженныйОт члена русских сил,Двоюродного брата.Драгунского солдатаЯ даром получил.Ты, кажется, в сомненьи…Не трудно отгадать:Так, это сочиненья,{18}Презревшие печать.Хвала вам, чада славы,Враги парнасских уз!О, князь, наперсник муз,Люблю твои забавы;Люблю твой колкий стихВ посланиях твоих:В сатире – знанье светаИ слога чистоту,И в резвости куплетаИгриву остроту —И ты. .. . .. . .. . .Как, в юношески леты,В волнах туманной Леты,Их гуртом потопил;И ты, замысловатый«Буянова» певец,В картинах столь богатыйИ вкуса образец;И ты, шутник бесценный,Который МельпоменыКотурны и кинжалИгривой Тальи дал!Чья кисть мне нарисует,Чья кисть скомпанируетТакой оригинал!Тут вижу я: с ЧернавкойПодщипа слезы льет.Но назову ль детину,Что доброю поройТетради половину.Наполнил лишь собой!О ты, высот ПарнасаБоярин небольшой,Но пылкого ПегасаНаездник удалой!Намаранные оды,Убранство чердаков,Гласят из роды в роды:Велик, велик – Свистов!Твой дар ценить умею,Хоть право не знаток;Но здесь тебе не смеюХвалы сплетать венок:Свистовским должно слогомСвистова воспевать;Но убирайся с богом!Как ты, в том клясться рад,Не стану я писать.
Несмотря на явную подражательность Батюшкову, которою запечатлена эта пьеса, в ней есть нечто и свое, пушкинское: это не стих, который довольно плох, но шаловливая вольность, чуждая того, что французы называют pruderie[5], и столь свойственная Пушкину. Он нисколько не думает скрывать от света того, что все делают с наслаждением наедине, но о чем все, при других, говорят тоном строгой морали; он называет всех своих любимых писателей… Юношеская заносчивость», беспрестанно придирающаяся сатирою к бездарным писакам и особенно главе их, известному Свистову, также характеризует» Пушкина. —
В некоторых из «лицейских» стихотворений сквозь подражательность проглядывает уже чисто пушкинский элемент поэзии. Такими пьесами считаем мы следующие: Окно, элегии (числом восемь), Гораций, Усы, Желание, Заздравный кубок, К товарищам перед выпуском. Они не все равного достоинства, но некоторые, по тогдашнему времени, просто прекрасны. А тогдашнее время было очень невзыскательно и неразборчиво. Оно издало (1815–1817) двенадцать томов «Образцовых русских сочинений и переводов в стихах и прозе» и потом (1822–1824) их же переиздало с исправлениями, дополнениями и умножением и, наконец, не довольствуясь этим, напечатало (1821–1822) «Собрание новых русских сочинений и переводов в стихах и прозе, вышедших в свет от 1816 по 1821 год» и «Собрание новых русских сочинений и переводов в стихах и прозе, вышедших в свет с 1821 по 1825 год». Большая часть этих «образцовых» сочинении весьма легко могли бы почесться образчиками бездарности и безвкусия. «Воспоминания в Царском Селе» Пушкина были действительно одной из лучших пьес этого сборника, а Пушкин никогда не помещал этой пьесы в собрания своих сочинений, как будто не признавая ее своей, хотя она и напоминала ему одну из лучших минут его юности.{19} И потому стихотворения Пушкина, о которых мы начали говорить, имели бы полное право, особенно тогда, смело итти за образцовые и не в таком сборнике, – только через меру строгий художнический вкус Пушкина мог исключить из собрания его сочинений такую пьесу, как, например, «Гораций».{20} Перевод из Горация, или оригинальное произведение Пушкина в горацианском духе, – что бы ни была она, только никто ни из старых, ни из новых русских переводчиков и подражателей Горация не говорил таким горацианским языком, и складом и так верно не передавал индивидуального характера горацианской поэзии, как Пушкин в этой пьесе, к тому же и написанной прекрасными стихами. Можно ли не слышать в них живого Горация? —
