Не поверила она ребятам. Горько им стало, обидно. А на следующий день и того хуже. Потому что, кроме лука, кто-то выдрал уже и чеснок.
— Может, и теперь не вы? — проговорила мама.
— Не мы, — в один голос подтвердили Света, Серёжа и Саша, — не мы!
Мама начала сердиться. Но тут вмешался папа:
— Я не очень уверен, но, кажется, начинаю догадываться, кто воришка. Надо проверить, не ошибаюсь ли. Подождите, на Сок схожу.
Надел кожаную куртку, старую шляпу и вышел.
Мама недоуменно посмотрела на ребят: дескать, что придумал отец? О каком воришке говорит? И при чем тут Сок? А те и сами не понимали. Они лишь вчера на реке были и ничего подозрительного не заметили. Единственное, что удивило, так это цветы. Давно ли снег сошёл, а цветы по всему берегу высыпали. Крохотные незабудки, желтоглазые одуванчики, душистая мята…
За этими-то цветами, оказалось, папа и ходил на речку. Принёс целый букет, положил под берёзой, а сам сел у окна. Саша, Света, Серёжа — немедленно к нему: что это значит? А он предупреждающе поднял палец: мол, не шумите, сейчас поймёте. Пристраивайтесь рядом и наблюдайте.
Ребята так и сделали. Мама тоже не утерпела, к окну подошла. И как раз в это время из своего домика показался скворец. Шейку вытянул, глянул под берёзу, и скок с крылечка на ветку, скок с ветки на землю. Схватил клювом стебелёк мяты и — фрр! — к себе в скворечник.
Папа засмеялся.
— Видите, видите? Отыскался воришка-то!
— Так это он разбойничал на грядке? — догадалась мама. — Ах озорник, ах негодник. Да ему за это уши натрепать мало.
— Ма-ма! Он же, наверно, не нарочно…
— Конечно, нет, — подтвердил папа, — ни в коем случае. Лук с чесноком дергал потому, что не знал, где растут цветы.
— А зачем они ему?
Папа, всё еще улыбавшийся, стал серьёзным.
— Скворцы — очень чистоплотный народ. Вот они после воробьёв и дезинфицируют душистыми травами своё помещение.
Журавки
Сколько уже лет прожила Света на свете, но ни разу не болела. А этим летом приключилось с нею что-то непонятное. Плохо стала есть, плохо спать, поскучнела, притихла. Бывало, только и звенел ее голосок:
Пусть всегда будет солнце,Пусть всегда будет небо!..
Песенок она знала много, могла, не умолкая, петь и час, и два. Это, наверное, потому, что уродилась, как говорил папа, в маму, лучше которой во всём селе певуньи не было. А теперь какие песенки, если и слово от Светы не скоро услышишь? Уставится в какую-нибудь одну точку на потолке или на стене и сидит не шелохнувшись, пока её не окликнут.
Сначала мама и папа не придали этому особого значения, думали — скоро пройдёт. Но странное, непонятное состояние Светы не проходило, и они всё чаще, всё тревожнее спрашивали:
— Доченька, у тебя что-нибудь болит?
Света молча качала головой: нет. А у самой лицо бледное-пребледное и глаза грустные, будто её кто-то ни за что ни про что сильно обидел.
Видят папа с мамой — дело плохо. Позвали фельдшера Никанорыча. Пришел он, раскрыл свой кожаный саквояжик, достал из него градусник и слуховую трубку, сказал Свете:
— Покажи-ка язычок, как он у тебя?
Света показала.
— Ну, тут всё в порядке. Пойдём дальше…
Измерил температуру. Нормально. Проверил пульс. Нормально. Послушал, как бьётся сердце. Тоже нормально.
Пожал Никанорыч плечами, развёл недоуменно руки. Вижу, мол, — со Светой что-то неладное, а что именно, не знаю, болезни никакой не нахожу. И посоветовал маме:
— Ты бы, Дуняша, съездила за Виктором Сергеичем. Если, конечно, в эти день-два вашей дочурке не станет лучше.
Лучше Свете не стало, и мама уехала в город. Там её брат, дядя Витя, в клинической больнице работал. От него ни одна болезнь не скроется. Даром, что ли, главным врачом был?
Остались папа со Светой вдвоём. Потому что Саша и Серёжа у бабушки гостили.
Посмотрел папа на часы, сказал:
— День только начинается, а мама с вечерней электричкой вернётся. Чем бы нам с тобой, дочка, заняться? — И предложил: — Хочешь, почитаю?
Не сразу, вяло и тихо Света ответила:
— Читай…
Достал папа с книжной этажерки сказку «Тараканище», начал громко, задорно:
Ехали медведиНа велосипеде.
А за ними котЗадом наперед.
А за ним комарикиНа воздушном шарике.
А за ними ракиНа хромой собаке…
Раньше дальше этого места читать Света не давала — рассказывала стихотворение сама. Она знала его наизусть. А сегодня ни разу не перебила, не засмеялась, как прежде, заливисто и неудержимо над трусливыми зверями, которые, увидав таракана, «испугалися, по полям, по лесам разбежалися».
Вздохнул папа, захлопнул книжку.
— Тогда, дочка, может, пластинки послушаем?
Но и музыка не развеселила Свету. И от жареных тыквенных семечек, хотя любила их больше шоколада, отказалась. И вообще, ничего-то она не хотела, ничем нельзя было её развеселить, растормошить. Но вдруг, ближе к полудню, встрепенулась: с улицы в открытое настежь окно донёсся крик, какого она никогда не слыхала. Словно кто-то высоко-высоко, под самым солнцем, на серебряной трубе заиграл. И был этот звук таким торжественно-звонким, раскатистым, что от него, чудилось, голубой свод неба стал просторнее.
— Папа, что это?
— Журавли. На Лунное болото полетели. — Папа заметил, что Света оживилась, стал рассказывать: — Там, на болоте, гнёзда у них. А рядом есть бугор, как сцена в театре. На нем журавки пляски устраивают.
— Ну да…
— Честное слово! Ведь птицы-то какие? Необыкновенные! Диковинные… Сходим? Может, нам повезёт — своими глазами увидим. Тут, если напрямик через луг, не очень далеко.
— А они нас не испугаются?
— Мы осторожно. Через Кривую балку подкрадёмся. А перед бугром кустарник растёт.
Получилось, как папа и говорил. К бугру, с трех сторон окаймлённому высоким камышом, а с четвёртой — кустарником, подобрались незаметно. В этом кустарнике и притаились.
Увидела Света журавлей и дышать перестала: так они ей понравились. Высокие, стройные и в разные цвета разукрашены. Крылья серые, будто пеплом запорошены, голова и горло чёрные, а на затылке — продолговатое красное пятно.
Ноги у журавлей длинные, тонкие. Переставляют их медленно, бережно. Сделают шаг — подождут, голову наклонят. Сделают второй — опять немножко постоят, опять головой кивнут, словно говорят: правильно, всё правильно. И так это важно, так смешно, что Света порывисто схватила папину руку. Смотри, дескать, смотри, какие чудные да красивые! Папа ответил взглядом: вижу, дочка, вижу. И добавил шёпотом:
