С третьих каникул Алеку стало все равно, сколько у него неприятелей. Задевать юного мыследея стало развлечением опасным для здоровья.
Он добился десяти баллов, пастыри прочили имперскую карьеру, когда произошло то, что поставило жирный крест и на карьере, и на судьбе.
Преступление.
Совсем немного оставалось ему до звания погонщика ветров и отправки в Кайв для того, чтобы завершить обучение.
Когда он вошел в возраст юношества, невинные детские сны О Силе не перестали ему сниться, как это обычно бывает. сны изменились, повзрослев вместе с ним, и стали все больше походить на то, что в старых радонских легендах называется Искушением.
Тебе ли принадлежит Сила, или же ты принадлежишь Ей?
Алек вздрогнул, вспомнив то упоительное чувство. Вихрь красок вокруг, листья, сорванные ветром, превращаются в колючие звезды, а он попирает ногами небесную твердь, он всемогущ, он вровень с Богами…
Такие сны – наследие Старших Братьев. И нельзя смотреть в себя, потому что капля крови Титанов, бросивших вызов Творцу, спит некрепко и в человеке может пробудиться странная и страшная мощь Предвечных…
Сны
Они снова стали мне сниться.
Целый год я боялся их возвращения, молился, чтобы Господь пронес чашу сию мимо… но одновременно я алкал снов, желал, чтобы Искушение вновь овладело душой, и желал поддаться Искушению. Весенние ночи без снов казались мне пустыми, а днем я мучился безнадежными мыслями о смысле жизни и о собственной никчемности.
Я хотел – о, как я хотел!.. – снова увидеть сны…
И сны вернулись.
Небо темно-темно-синее, почти черное, искры звезд, огромная Луна, косматое ослепительное Солнце. Облака мягкие, пушистые, прогибаются под ногами, щекочут пятки. Но белее облаков и ярче солнца мои крылья, мои прекрасные белейшие крылья.
Внизу, в разрывах белой пелены – желтые прямоугольники полей, голубые ленты рек. А вдалеке – лес, тот самый, обитель страшных чернокнижников, оскорбителей Господа, которые заманивают и воруют детей и съедают их сердца на своих Шабашах.
И я хочу в этот лес, сердце вздрагивает от нетерпения и восторга, словно лес и его темные обитатели – мои лучшие друзья, ближе, чем Дэн, ближе, чем мама с папой и сестра. Я знаю, что быстрее лететь нельзя, но ускоряю и ускоряю полет, воздух сбивается передо мной в ярый огонь. Я протягиваю руки вперед, зная, что жар, который плавит камень, не способен причинить мне вреда. Пламя рвется на две части, бессильно скользит по коже, щекочет теплом плечи и обрушивается на крылья. Я чувствую мгновенную острую боль, оглядываюсь и краем глаза успеваю заметить, как мои прекрасные белейшие крылья окрашиваются в алый цвет…
Я просыпался с мокрыми щеками, не желая расставаться со сладостным пленом снов. В Школе я читал длиннейшие молитвы из Книги, дома тайком брал отцовскую трубку и курил отгоняющий зло джег и покой-траву, от которых рвало грудь сухим кашлем и клонило в сон.
Ничего не помогало.
Сны продолжались.
Я попросил на время освободить меня от занятий и отпустить домой, такое позволялось церковью, но отцом не одобрялось, он дал мне это понять совершенно недвусмысленным образом. Неделю я ел стоя и спал на животе.
Что мне оставалось делать?
Я мог бы стать Спящим, бесчувственным телом, чье сознание ушло в Миражи – навсегда.
Я мог чокнуться, помешаться на Свете, навсегда запутаться в Узоре, стать похожим на «псов» – боевых зомби церкви.
Я мог бы убить себя. Это нетрудно. Остановить сердце, оглушить нервную систему, тогдашней моей Силы с лихвой хватило бы даже для того, чтобы сжечь свое тело в невесомый пепел.
Собственно, так и следовало поступить, но я смалодушничал. Самоубийство у радоничей расценивается как доблесть, а в Империи считается одним из самых страшных грехов. Наверное, потому, что в нем трудновато покаяться…
Сила в твоей мысли.Сила в твоем взгляде.Сила в твоей руке.А теперь ответь мне,Тебе ли принадлежит Сила,Или же ты принадлежишь ей?Ты ли направляешь Силу,Или сила направляет тебя?Ты меняешь силой окружающий мир,Или Сила меняет мир, используя тебя как орудие?
Сталат – стихотворение, в котором скрыта загадка, ответ на которую для каждого человека разный. Когда-то я вычитал этот сталат в какой-то книге, и ответил на этот вопрос, решив, что вопросы в нем бессмысленны. Ведь я – это моя Сила, а моя Сила – это я.
Патэ Киош говорил: Одна из самых характерных ошибок ученика – считать свою Силу неотъемлемой частью себя.
Я рос. Моя Сила росла со мной, и я принимал ее как должное.
А потом совершил свое Преступление.
Пологие холмы вокруг чертога заросли травой и редким кустарником. Положенный ров начали было копать, но невольников не хватило, а местных жителей привлекать не решились. Недавно покоренные племена не следовало дразнить.
Двое мужчин, неторопливо прогуливающихся вдоль стены, привычно прятали озабоченность под равнодушием. Это равнодушие было как боевые маски пустынников – дарейши. Даже если церковник поменяет рясу на мирскую одежду и замаскирует ауру, его всегда можно будет узнать по выражению невозмутимой уверенности на лице.
Со стороны могло бы показаться, что двое мужчин играют в какую-то странную игру, правила которой состоят в том, чтобы слова звучали как можно больее бесчувственно. Интонация лишь предполагалась, иногда обозначаясь подчеркнуто скупой мимикой.
– Он очнулся, – сказал патэ Киош в который раз, словно все никак не мог поверить в этот факт.
– Рано, – отозвался патэ Ламан.
– Чудо, что он вообще очнулся. – Никакой радости в равнодушном голосе старшего церковника не было, только намек на удивление и неудовольствие. – После того, что мы с ним сотворили, он в лучшем случае должен был тихо отойти…
– А в худшем? – едва заметно усмехнувшись, спросил патэ Ламан. Это был мужчина в рассвете мужских зрелых лет, недавно разменявший шестой десяток, с темными глазами и упрямым подбородком. Пепельные волосы были длиннее, чем полагалось носить патэ.
– В худшем он бы остался умственно искалеченным на всю жизнь – как Мосес или Филипп…
Они помолчали.
– Староста настаивал на эвтаназии, эш, что за неуклюжее слово, на убийстве, согласно их обычаям, – сказал Ламан. – Признаться, в этих старых обычаях что-то есть… Он отстал от меня, когда я сказал, что вероятность того, что мальчишка выживет, составляет один к десяти…
– Эти пастухи умеют считать? – Бровь патэ Киоша приподнялась не удивленно, обозначая удивление. Патэ Ламан искривил уголки губ, не улыбаясь, но подразумевая улыбку:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
