Проводила Марфа гостя, опустилась на колени перед иконой. Всю ночь взывала к господу внять её молитве.
Наутро дочь померла. Прибежали соседки. Печальная весть разнеслась по селу. Все забарцы пришли к Марфиному дому и стояли долго с молчаливым сочувствием.
Марфино сердце было и в горе великом и в гневе. Приказала она соседкам покрыть тело дочери в гробу тем самым платком необыкновенной красоты, который соткан для царицы.
Так и схоронили девочку. Три дня Марфа сидела одна, запершись в избе, свет белый был ей не мил. А на четвертый день забарцы увидели, что Марфина изба стоит заколоченная, а хозяйки нет нигде.
Ушла Марфа. С легкой котомкой за плечами, в лаптях, оставив все свое добро в Забаре. Она не знала, куда приведет её дорога. Может, туда, где суждено ей умереть, а может, в белокаменную столицу, в Кремль. Плюнет она тогда царю-батюшке в лицо, коли он выйдет к ней.
Под вечер, увидев вдали лес, Марфа вспомнила про Шмеля. Надо, мол, на прощанье зайти к старцу. Дурного ничего он не сделает, а мудрый совет дать может.
Марфа не знала пути к лесному домику. Но говорили ей бабки: "В лесу завсегда иди, куда ноги ведут, коли смысл в твоем деле есть, нужная тропинка отыщется".
Шмель, встретив Марфу, не стал с ней разговаривать. Видя измученный вид забарской рукодельницы, накормил её и отправил на сеновал спать. А рано утром разбудил и позвал в избу. Усадил за стол чай с ним пить и велел рассказывать.
Но Марфа больше плакала, чем рассказывала. А мудрец слез не любил. Он встал из-за стола и сказал:
- Помоги, Марфа, мне дрова пилить. На зиму запасаюсь.
И они пошли в сарай и пилили там дрова до обеда. В обед Шмель вновь попросил Марфу рассказывать.
На этот раз Марфа, сдержав слезы, о всех своих бедах поведала старцу.
- Ну вот, видишь, - ответил Шмель, выслушав Марфу. - Что как ни работа возвращает нам силы и умение владеть собой? Тебе ли, труженице, пояснять это?
Марфа молчала, ждала - что ещё скажет ей добрый лесной отшельник.
- Руки у тебя, Марфа, золотые, - продолжал Шмель. - Сердцем ты добрая, а разуменья у тебя, как у дитя малого.
- Что мне делать? - спросила Марфа. - Как жить?
- Трудись для тех, кто золотом тебя не осыпет, на похвалу особенно не расщедрится, но зато в беде тебя одну не оставит, с голоду умереть не даст и от своих радостей не отстранит. Ты меня поняла?
Марфа кивнула головой.
- Что ещё тебе сказать?.. Не стремись наживать добро. Страдать будешь, живя, а умрешь - проклянут те, кого невзначай обделишь. Заведи учеников. Людям принадлежит навечно лишь то, что они отдают другим.
Шмель умолк и долго сидел задумчивый. Потом встал из-за стола.
- Будь здорова, Марфа, - попрощался он. - Путь тебе добрый.
Он проводил гостью до порога, но ни слова больше не произнес. Отойдя немного, едва домик скрылся за деревьями, Марфа остановилась. Куда идти? Не знала теперь этого она, растревоженная словами Шмеля. Думала и решила дать волю ногам.
Ноги вывели её на забарскую тропинку.
Марфа вернулась. Но, однако, совсем в других заботах проходило теперь её время.
Стала она себе подбирать учениц из забарских девок и заказов уже никаких от купцов не принимала, для души рукодельничала. Да ежели кому из земляков что надо - сделает: мужикам - самотканые рубахи с золотыми кистями, рукавицы, невестам - свадебные платья, шали - и все за малую плату, лишь бы прокормиться ей.
Так вот в новых заботах, в труде потекла Марфина жизнь, день за днем, год за годом. Тяжкие думы о дочерней смерти с возрастом перешли в тихую грусть воспоминаний, а душу согревали певучие да ласковые ученицы.
Одно лишь со временем начало тревожить Марфу - не больно уж ловкие руки оказались у её девиц. Сколько ни учила их Марфа, никак они постичь науку не могли. У одной терпенья не хватает, другая узора нового не придумает, а у третьей - пальцы не гнутся как надо. Ни похвала, ни ругань делу не помогли.
А годы-то Марфины шли. Как-то сидела она за рукодельем одна, - девиц отправила по домам, - вдруг почуяла - руки устали, вроде бы чужие ей, не слушаются. И поняла тогда Марфа - старость на пороге. Рукам срок пришел. Выходило, значит, что ничему уж она скоро обучать не сможет, в праздной тоске жить придется.
Страх овладел Марфой. И тут вспомнился ей наказ: добра не копить, учеников наживать. У неё была старательная ученица - Настя, дочка зареченского бондаря. "Ей бы только руки половчее", - часто говорила Марфа соседкам про свою любимицу...
Никто не знает всех Марфиных страданий. Из рода в род в Забаре передают лишь одно: померла Марфа - ей ещё и пятидесяти годов не вышло. Она долго лежала в постели, не пила, не ела, все ждала кого-то. В тот день, когда умереть ей, прибежала Настя и показала свое рукоделие - платок неслыханной красоты, самотканый из тонкой, как паутина, пряжи. Все, кто был в избе, - не поверили глазам своим. Увидела платок Марфа, заплакала в радости и тихо сказала: "Ну вот, Настя, ты и достигла, чего я хотела. - И прикоснулась к рукам своей ученицы: - Живите, мои милые". Это были последние Марфины слова.
Померла знаменитая рукодельница, а про Настю стали говорить, что к ней перешли Марфины руки.
С той поры и прославилась Забара своими необыкновенными рушниками, платками, кружевом и пряжей. Живет эта слава поныне, и жить ей в веках, потому как золотые Марфины руки от одной мастерицы переходят к другой, им бессмертие дано.
Недаром, выходит, сказал Шмель, только то, что отдашь людям - твоим навечно и останется.
ТРИ МЕШКА ПОТА
Нынче колдунов не стало в Забаре. "Нет в них веры, где ж ми быть?" сказала как-то Дарья Васильевна. А в прошлые времена волшебники прямо-таки лютовали в селе. И самый знаменитый среди них был колдун Волосатые уши.
Дарья Васильевна так его обрисовала:
- Не то человек, не то коряга какая. Руки - что оглобли, а ноги колесом. Босой ходил. Где жил, где спал - никто не знает. Мешок с добром завсегда с собой таскал. Голова - большущая, что та тыква в урожайный год, и ни единой на ней волосинки. Только из ушей два черных пучка росло. За то и прозван был Волосатые уши.
В этих-то самых волосах, что росли из ушей, и заключалась, как я выяснил, волшебная сила. Вырвет колдун из уха волосок, бросит в огонь, и что скажет в эту самую минуту, то и сбывается.
Когда я заявил забарцам, что в существование колдуна не верю, напомнили мне про черный вирок на Серебрянке. Тут уж не возразишь, есть такой вирок. По правую сторону зареченского мостика, метрах в десяти от свай, находится эта загадочная яма.
Русло у Серебрянки ровное, песчаное, речушка тиха, а тут вдруг провалина - ни одним шестом дна не достанешь. Даже в норовистой Непути, в которую впадает Серебрянка, нет таких глубоких ям. Откуда она взялась?
Рассказывают: переходил колдун мостик, зачесалось у него в уже, поковырял он в нем пальцем и выдернул случайно волосок. Полетел волосок в воду, и там, где упал, образовался вир.
Стали тонуть в этом месте ребятишки, считай, каждое лето, отчего и прозвали яму "черным виром". Не один раз его засыпали глиной, которую телегами сюда возили, но вир вновь и вновь открывался.
Ну, а раз есть колдовской вир, значит, был и колдун.
Только вот запамятовали забарцы, в каком году произошла эта история. Знают лишь, что Шмель в ту пору ещё жив был. Лесной мудрец как раз и вызволил своих земляков из большой беды. Известное дело: непрошеный чудотворец - страшнее дьявола.
Ранним утром, в пору сенокоса, едва пастухи прогнали стадо и бабы затопили печи, появился на селе этот кривоногий чудотворец - Волосатые уши.
Он молча шел по селу, заглядывая в окна. И оттого ль, что колдуна уже знали, оттого ль, что его волшебная сила действовала, выходил из домов народ и двигался следом.
Люди ждали чуда.
Недалеко от ветряка, на бугре за Поповым концом, колдун остановился. Сбросил мешок, оглядел всех и сказал:
- Ну?
Народ пришел в движение. Бабы загалдели. Один из мужиков сказал:
- Вот что, Волосатые уши. Сенокос начался, а дожди каждый день, сено гниет. Сделай так, чтоб добрая погода постояла.
- Чем платить станете? - спросил колдун.
- А что бы ты хотел?
- Деньги давайте.
- Откуда у мужика деньги. Бери салом.
- Салом погожу. Новую телегу поставьте и трех исправных лошадей.
Зачесали мужики затылки, но знали: с колдуном торговаться - зря время терять. Что требует - отдай, душа из тебя вон.
- Ладно, согласны, - сказали все хором.
- Тогда хворосту тащите, костер разжигайте, - приказал Волосатые уши.
Натащили бабы хворосту, мужики разожгли костер. Колдун вырвал из уха волосок, подошел к костру.
- Не быть дождям, быть сухой погоде, - сказал он и бросил в огонь волосок.
Вспыхнуло яркое пламя, в испуге закрестились бабы.
Колдун помолчал и опять спрашивает:
- Ну?
- Коров у нас яловых много, - сказали мужики. - Нельзя ли, чтоб от каждой приплод был. По одному телку, а лучше по два, ежели колдовства у тебя хватит.
