людей. С придыханием начинаю:
— Я медленно, нежными движениями натягиваю латекс… ные перчатки, чтобы ухватить вас за… Проклятье, я же не уролог! Надо переучиваться, — наигранно сокрушаюсь я и рявкаю: — Что вам нужно? Беспокоят вставные зубы? Это не ко мне: я могу выбить или удалить, вставлять — не мой профиль.
— Без мамы моей ты совсем дерзкая, да? Ты хоть в курсе, что лечит уролог? Или этого в романсах не было?
— Я закончила мед и прекрасно знакома с анатомией. Если у вас проблемы по этой линии, я с удовольствием передам контакты знакомого врача вашей маме. Еще вопросы?
— Это у меня вопрос: что тебе от меня нужно, моль? Решила зайти с другой стороны? Я тебя раскусил Яна! Как там? Левина?
Ну надо же! И имя даже запомнил.
— Если еще есть, чем кусать, тогда можете записаться ко мне на прием через администратора, — холодно отвечаю я.
— Совсем гордость потеряла? — усмехается Герман. — На все готова, лишь бы встретиться?
— Кажется, это не я вам позвонила, а вы мне. Не понимаю сути претензий.
— Ну разумеется… И перчатки ты у мамы оставила тоже нечаянно? Вовсе не для того, чтобы мне пришлось их тебе везти?
Так вот они где!
Ах, ты шельма Роза Моисеевна!
Я все утро их искала, думала, что выронила из кармана. Я — известная растеряша, и перчатки кладу только в пальто. И не спохватилась вчера, лишь потому что довезли на машине.
Значит, ушлая бабусенция стянула перчатки.
— Ну сработало же, — елейно отвечаю я, задавив в себе желание напомнить мужику, что существует доставка. — И что? Привезете? Я в благодарность прочитаю вам стихи любимого поэта…
В трубке раздается кашель.
Это он еще не знает, что мой любимый поэт — наш городской современник Федул Жадный. А любимый стих: «Всю ночь дрочил, отнялся средний палец, мне тридцать лет, а я — пиздострадалец».
Да, мама всегда говорила, что я не романтичная…
— В качестве благодарности я бы хотел тебя никогда больше не слышать.
— Нет проблем, Герман. Вы меня можете даже не видеть! — искренне радуюсь я. — Если уж моя шкурка при вас, вы можете просто завезти ее на ресепшн в мою клинику. Мне передадут.
— Прекрасно. Если и ты и дальше не будешь маячить у меня перед глазами, я, так и быть, к новому году подарю тебе томик Чехова, чтоб ты и прозу осиляла. Пение — определенно не твое, подозреваю, что и декламация стихов — тоже.
Дверь в кабинет открывается, и в проеме появляется наша блаженная администратор Таня:
— Яна Михайловна, к вам пациент по записи…
Перебивая Таню, раздается сочный баритон:
— Солнышко, ты меня ждала?
Это один из любимейших клиентов и близкий друг — Демид Артемьев. С зубами у него все хорошо, ко мне он таскается на чистку раз в год, ибо жуткий курильщик.
— Что это у тебя за кот Базилио? — сварливо уточняет Герман в трубке.
Нихрена не слепой Демид шарит по мне довольным взглядом завзятого бабника.
— Ты так заводишь меня в этой форме…
Таня, стыдливо пискнув, исчезает за дверью. Ничего, Артемьев по девчонке тоже пройдется. Редкая дева не падает к нему в объятья.
— Что там у тебя происходит? — ерепенится Бергман.
— Ну мы с вами договорились, да? — быстренько подтверждаю я в трубку. — Оставите у администратора. Заранее спасибо за доставку! Я высоко ценю ваш сервис!
И не дав Гере ничего сказать, я сбрасываю звонок.
— Бессовестный! Зачем смутил нашу Таню? Она и так не от мира сего!
Демид, усевшийся в кресло, мурлыкает:
— Не могу устоять, у нее так мордочка покраснела, а ведь я даже не успел ей комплимент отвесить.
Чуть не заржала. Демидовские комплименты — это отдельный вид искусства. Один раз выслушаешь, и как будто тебя поимели.
— Ладно, открывай рот, Дон Жуан, — натягиваю я маску.
Спустя тридцать минут, вставив Артемьеву капу с фторолаком, в основном, чтоб его заткнуть, ибо у меня от хохота уже руки трясутся, я выползаю из кабинета, отдать запись на ресепшн, чтобы все внесли в систему, и вижу, что Таня шарится по полу.
— Чего ты?
— Ой, Яна Михайловна! У макета зуб открутился…
Бедный Йорик. Так мы звали черепушку — наглядный материал. У него зубы навинчивающиеся, и каждый раз, когда приводят ребенка, мы потом эти зубы по всей приемной собираем.
Крякнув от неприятных ощущений в ушибленной заднице, я принимаю неблагородную позу страуса и пытаюсь разглядеть беглеца.
Ни хрена не вижу. Зато чувствую холодок сквозняка из открывшейся входной двери.
— А тут ничего так, миленько! Красиво даже!
Ну разумеется! Когда ж еще прийти Бергману, как не когда я стою раком!
В целом, в мешковатой бледно-зеленой робе, шапочке и маске на всю мордень я должна выглядеть ничуть не хуже своего вчерашнего маскарада. Может, он меня даже не узнает.
Выпрямляюсь и опять ловлю взгляд на своей заднице. В этот раз не удивленный, а вполне заинтересованный.
— Мне нужно оставить для Левиной, — он кладет перчатки на стойку, все еще пялясь туда, где недавно натягивалась ткань. Кобель.
Я уже хочу вернуться в кабинет, как меня сдает дурная Таня.
— Так вот же, Яна Михайловна, — она выныривает из-под стола и тычет в меня пальцем.
И в кого она у нас такая тупенькая?
Лицо Германа меняется. Он прищуривается на меня, словно подозревает, будто в позе "зю" я стояла с момента его звонка и в ожидании его появления. Так сказать, чтобы красануться по полной.
Но он не успевает ничего сказать, потому что Артемьеву надоедает сидеть с капой, и он стучит по подлокотнику и издает дикое мычание.
Метнувшись к нему, я вытаскиваю штуковину, а он строит мне рожу и стискивает в объятьях.
— Это что такое? — заглядывает наглая Бергманская рожа в кабинет, куда его не приглашали.
Демидов и
