— Болеет ее ум, а не тело, — как-то сказала им Дот, и Энни представила, что у матери в голове находится целая куча болячек. — А все из-за этого Гитлера, будь он неладен! — Рассерженная Дот с чувством опустила утюг на воротник рабочей рубашки Берта. — Бедняжка, какой же она была красивой! Впрочем, она и сейчас очень красива, но, похоже, из нее ушла жизнь.
— А что Гитлер сделал с моей мамой? — спросила Энни, воображая, как какой-то монстр высасывает жизнь из ее матери.
Дот вздохнула.
— Что ж, думаю, когда-нибудь вы все равно узнали бы об этом, и сейчас самое время это сделать. Дело в том, что у вас с Мари мог бы быть старший брат, если бы Господь не забрал его на небеса, когда ему исполнилось всего восемнадцать месяцев. — С этими словами она осенила себя крестом. — Его звали Джонни. Он был прелестным мальчиком, темноволосым, как твоя мама и Мари. Он родился в первый месяц войны, вскоре после Алана. — Она сложила рубаху и потянулась за другой. — Однажды ночью, после того как прозвучала сирена, твоя мать оставила его одного всего на минутку. И только представьте, дом подвергся бомбежке и Джонни погиб. Бедная Роза, она так и не смогла оправиться от удара. — Дот застыла с утюгом. — Но, учитывая то, что у нее есть вы, — задумчиво произнесла она, — ей уже давно следовало прийти в себя, ведь прошло целых шесть лет. Много ужасных вещей случилось с людьми во время войны, однако они оправились.
Энни стояла рядом с мамой, чувствуя себя ужасно несчастной. Ей не хотелось жить в этом темном тихом доме, вдали от Дот, Берта и шумных кузенов. Она очень хотела, чтобы ее поцеловали, обняли и сказали, что все будет хорошо. Мари щебетала на кухне. В ответ на ее болтовню отец лишь ворчал. Казалось, мать даже не заметила, что Энни стоит рядом. Она по-прежнему смотрела в сторону. Энни забралась к ней на колени и свернулась калачиком в надежде, что материнская рука обнимет ее за шею. Однако мама оставалась неподвижной, словно каменная статуя. Вскоре Энни соскользнула с колен и направилась вверх по лестнице, чтобы посидеть на кровати и поразмыслить над тем, что же с ними будет.
Спустя несколько минут в комнату крадучись вошла Мари. На ее обычно лукавом личике застыла грусть.
— Мне здесь совсем не нравится, — сказала она, готовая вот-вот расплакаться. — Я хочу к тетушке Дот.
— Присядь ко мне на колено, — скомандовала Энни, — и представь, что я твоя тетушка.
Мари забралась на колени к сестре, и так они и сидели, жалобно шмыгая носами, пока папа не позвал их, сказав, что ужин готов.
Спустя месяц появилась Дот с коляской черного цвета, в которой лежал крошечный ребенок с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами. Живот тетушки снова стал плоским. Она была стройной и выглядела привлекательно в белом кардигане, зеленой юбке и блузке. Вокруг рыжих завитушек была повязана зеленая лента.
— Это Пит, — с гордостью произнесла Дот, — ваш новый кузен.
Оставив коляску снаружи, Дот внесла малютку в дом. Девочки так обрадовались приходу тетушки, что вцепились в ее юбку, крепко обхватив Дот за ноги. Они боялись, что никогда не увидят ее вновь.
— Можно мне его подержать? — спросила Энни.
— А откуда он взялся? — поинтересовалась Мари.
— Я нашла его под кустом крыжовника, — сказала Дот, подмигнув. — Садись, Энни, можешь его немного понянчить, только будь осторожна. Я бы пришла еще раньше, но, как вы понимаете, была очень занята.
Как только малыш очутился на руках у Энни, Мари тотчас забралась к тетушке на колени.
Дот обратилась к матери девочек, которая сидела на своем обычном месте — в кресле у окна.
— Как твои дела, Роза? Надеюсь, ты уже обжилась здесь? — радостным тоном спросила она.
Энни оторвала взгляд от личика малыша, которое внимательно рассматривала, любуясь короткими рыжими ресницами и розовыми, напоминающими лепестки, ушками. Девочке было интересно, какова же будет реакция матери. В течение дня Роза вставала со стула только тогда, когда нужно было приготовить ужин. Она передвигалась по кухне, словно привидение, чтобы с трудом почистить картофель и измельчить мясо в странной, покрытой ржавчиной мясорубке, оставленной прежним хозяином дома. Часто картофель оставался недоваренным и внутри был твердым, поэтому отцу приходилось готовить все заново. По выходным он занимался стиркой, развешивая платьица и юбочки дочерей на веревке. Миссис Флахерти, вдова, живущая по соседству, предлагала ему свою помощь, приговаривая при этом: «Ваша бедная жена, должно быть, больна», — однако отец недовольно отказывался.
Девочки редко слышали голос матери. Даже если они ее о чем-то спрашивали, она в большинстве случаев не отвечала, а просто смотрела на них отсутствующим взглядом, как будто они были невидимками и она никак не могла понять, откуда доносятся их голоса.
— Думаю, что да, — чуть слышно ответила мать на вопрос Дот.
— А как ты управляешься с девочками, Роза? Помни о том, что я с радостью заберу их к себе, если они вдруг станут для тебя обузой. Мы ужасно по ним соскучились. Целую неделю Алан плакал по ночам, когда они уехали.
Стараясь не остаться в долгу, Мари быстро произнесла:
— Мы с Энни тоже плачем, тетушка Дот, каждую ночь.
— Неужели? — строгим голосом сказала Дот. — А чем же вы занимаетесь днем?
Энни и Мари переглянулись.
— Рисуем.
— А еще играем с куклами.
— А вы уже ходили в парк? Недалеко отсюда есть также песчаный пляж.
— Нет, тетушка, мы еще нигде не были, кроме магазина, куда иногда ходим за хлебом, — с важным видом произнесла Энни. — Папа оставляет нам деньги.
— Понятно! — Дот по-прежнему говорила строгим голосом. — А может, прямо сейчас сходим на пляж?
— Да-да, пожалуйста! — в один голос воскликнули девочки.
— Ну, тогда надевайте пальто. Согласитесь, сегодня прохладно, что так редко бывает в июне.
Дот не промолвила больше ни слова до тех пор, пока они не очутились на свежем воздухе, и лишь когда они прогуливались вдоль Орландо-стрит и девочки, уцепившись за ручку коляски, в которую был бережно уложен Пит, шагали рядом с тетушкой, как бы между прочим спросила:
— Вы хорошо питаетесь? Что вы едите на завтрак?
— Кукурузные хлопья, — ответила Энни, — а на ужин — хлеб с вареньем.
Она ничего не добавила к сказанному, поскольку чувствовала, что Дот это вряд ли понравится. Именно Энни покупала хлопья, потому что мама, как правило, забывала это сделать, и к тому времени, когда они с сестрой снова хотели есть, а никакой еды не предвиделось, девочка обычно нарезала четыре толстых куска хлеба и щедро намазывала их маргарином и вареньем. Дважды она поранила палец, когда резала хлеб, но кровь смешалась с вареньем и осталась незамеченной.
