— Кто вы такие? — вежливо спрашивает детей какая-то девушка. — Кого вы ждёте? Вы к матери?
— Мы к её отцу, — отвечает Ганс. — Он москвич. Его фамилия Кононенко.
— Ну, так вы не туда попали, — улыбнувшись, говорит девушка. — Инженер Кононенко пошёл в марципановый цех. Да… Кажется, он пошёл туда… Знаете, где это? Нет? Ну, так выйдите с фабрики, перейдите дорогу — цеха мармелада и марципана на другой стороне. Только поосторожнее. Слышите? По улице едут грузовики. Не переходите на красный свет.
«Марци-ипан!..» Что же это такое? Какой такой «марципан»? Это нужно обследовать!
Глава девятая. Марципан
Двор. У входа во двор сидит сторожиха. Она вяжет чулок. Солнце уже не посреди неба. Оно садится и весело отражается в её мелькающих спицах… «Быстрей, веселей!» — говорят спицы. Скоро конец рабочего дня.
Асфальт во дворе под ногами детей такой мягкий, их шаги не слышны. Ребята тихонько пересекают двор.
«Марципан» — большая надпись на одноэтажном доме.
Внутри чудесного дома на длинных столах лежат горой удивительные помидоры разной величины. Как они похожи на настоящие! Но ведь в цехах не зреют настоящие помидоры! Рядом — большущая гора огурцов, молодых и старых. Некоторые уже пожелтевшие, а некоторые малюсенькие, молодые. Они нежно-зелёные, цвета недавно родившихся огурцов. Каждый огурец словно бы сгибается в дужку — едва приметно, как настоящий.
Как удалось сделать так похоже?
Здесь сливы всех цветов и оттенков, яблоки всех сортов, с настоящими черенками. Редиска, клубника и земляника, — настоящая, пупырчатая, словно только что пришедшие с грядки или из леса. И всё это ма-арципан!
А как пахнет в цеху! Это похлеще запаха шоколада: воздух здесь пропитан запахом миндаля. Горы овощей, фруктов, корзины из берёсты, наполненные огурцами, орехами, помидорами, уже готовые к отправке в кондитерские, плыли навстречу ребятам.
У столов — художницы, одетые во всё белое, как полагается кондитерам. Перед ними — краски. А в руках — кисточки.
Вот молодая работница. Она сидит у края стола и держит в руках утёнка. Он ещё совершенно белый, но под её кисточкой всё желтеет, желтеет…
Рядом с девушкой — женщина пожилая, тоже в белой косынке и белом халате. Она осторожно мнёт что-то в руках. Крошечная молодая картофелина! Одна, другая…
Работы веселей придумать нельзя — во всяком случае, так кажется Маше.
За столом — много художниц, и все они что-то мнут и раскрашивают: кто помидоры, кто огурец, кто цыплёнка или утёнка. Словно не делом заняты женщины, а игрой. Как быстро мелькают их кисточки, с какой лёгкостью наносят они на фрукты и овощи безвредной кондитерской краской цвета — зелёный, жёлтый, сиреневый и красный!
И вдруг в двери показалась женщина, сильно похожая на тётю Милэ. Только в поварской шапке. Она несла большой ящик. В ящике — белые, ещё не раскрашенные помидоры. Лицо у неё озабоченное, сердитое — словно она что-то подозревает. Три волоска — почему-то очень знакомых, чуть рыжеватых — торчат на её подбородке… И вдруг глаза её выразили испуг. Ага, испугалась! То-то!.. Потом она притворилась, что улыбается: приоткрыла рот, хищно блеснули два её передних золотых зуба.
— Тётушка!.. Тётка Зубная Боль! — закричал Ганс.
— Вот она, тётка Зубная Боль! — подхватила Маша. — Вот, вот она!.. Это тётка Зубная Боль!
Работницы засмеялись, заговорили и перевели, должно быть, то, что сказали друг другу дети по-русски.
И тут-то случилось странное: с тётушки Зубной Боли слетела белая поварская шапка. Перед детьми стояла тётя Милэ. Она плакала. Из глаз её катились большие слёзы. Ящик, который она держала, дрогнул, чуть наклонился, оттуда посыпались овощи, упали на пол, разбились, рассыпались.
Поднялся невообразимый шум. Художницы повскакали с мест, забрали ящик из рук у тёти Милэ, а она всё плакала, плакала, будто маленькая.
Дети растерялись, перепугались. Ганс быстренько потянул Машу за руку, они бегом пересекли двор.
Сторожиха у входа — та, что вязала чулок, — вдруг вскочила, сказала:
— Вы что здесь делаете? Как вы сюда пробрались? — и попыталась схватить за юбчонку Машу.
Женщина кричала, дети визжали… А в это время открылись ворота и во двор въехал большой грузовик.
Теперь вокруг детей хлопотала не только женщина — что было мо́чи кричал шофёр, что дети, мол, лезут прямо к нему под колёса…
Ребят поймали. Женщина подошла к телефону, набрала номер. Можно легко догадаться, кого она призвала на помощь.
Глава десятая. Милиционер
Милиционер — это не просто человек в милицейской форме. У него, как у всякого человека, есть своя история. Эта история рассказывает историю про то, где этот человек жил, где родился и каким он был, когда не носил ещё никакой формы.
А родился милиционер там же, где дедушка Ганса — на острове Саарема. Вы помните?.. На этом замечательном острове живут мельницы — очень старые мельницы, раскинувшие в воздухе свои крылья.
Островитяне не пожелали разрушить свои старые ветряные мельницы: пусть стоят, пусть рассказывают истории про то, что было когда-то.
Милиционер, который вёз детей на милицейской машине, так же как и дедушка Ганса, очень красиво пел. (В милицейской машине он, конечно, не пел, но пел, когда бывало свободное время.) Как и дедушка Ганса, он знал много разных историй, и сказок, и песен. Хлебом его не корми, а дай спеть.
Вдобавок ко всему он был молод, скучал по своему острову Саарема и ездил на родину, вернее, морем ходил — так говорят моряки — почти что каждое воскресенье.
Вот какой это был особенный милиционер! Надо и то принять во внимание, что остров его был островом героическим: в Отечественную войну здесь, на острове, шли бои с фашистами. И островные жители в этих суровых боях отстояли свободу и независимость своего края.
Вот из какого места происходил наш юный милиционер! И этот милиционер-сказочник вёз на своей милицейской машине ребят, которые проникли на территорию кондитерской фабрики, чуть не попали под грузовик и до слёз расстроили тётю Милэ.
Машина ехала по вечернему городу.
Солнце уже зашло, но небо, конечно, все ещё оставалось белым.
Люди возвращались с работы, многие шли к трамваю. На пляж, на пляж! И туристов на улице было много. Красивый, старинный необыкновенный город!..
Самые разные были туристы — молодые и старые, но всё-таки молодых побольше. Они шли, а за плечами несли рюкзаки.
В кафе сидели люди. Они распивали кофе. В столовых сидели люди. Они ели котлеты.
А машина неслась и неслась по городу. Маша плакала, Ганс, насупясь, молчал, а милиционер, посмеиваясь, глядел на детей.
Знаете что?.. Пока машина катит к зданию милиции, расскажем-ка историю тёти Милэ и объясним, отчего она так горько заплакала, когда дети её обозвали «тётушка Зубная Боль».
Ведь, как у каждого человека, у тёти Милэ есть своя история.
Глава одиннадцатая. Тётушка Милэ
Как бы человек ни был стар, какой бы он ни был толстый, всё же всегда оказывается, что и он когда-то был маленьким. Уж это наверняка.
Тётушка Милэ, например, у которой был столь распрекрасный сад, тоже когда-то очень давно была девочкой. Всего лишь бедной маленькой девочкой.
Её родители жили на самой окраине города, в доме-избушке с немножечко покосившимися дверями. Отец у неё был плотник. Всякий раз он пытался поправить входную дверь. Два раза даже делал новые двери. Но это совершенно не помогало. Дом был старый, он кособочился, а вместе с ним кособочилась дверь. В ней светились щели. И хотя бедняга плотник не сделал прямых дверей, он изготовил для своей двери и двух окон расчудеснейшие наличники: петухов, деревца яблонь и кружку, в которой красиво пенилось пиво. Всё совершенно как настоящее. И даже немножко лучше. Очень хотелось потрогать всё это пальцем, но — высоко.
Отец у тётушки Милэ был не только плотник, он много чего умел. И этим даром наградил свою дочку. Опять-таки в самом начале она была не тётей Милэ, а девочкой — светловолосой, с ясными голубыми глазами, веснушками и ямками на щеках, как у Маши.
Все они — все как есть: и плотник, и его дети — были худые, светловолосые и в веснушках. И все они были бедные — шесть братьев и пять сестёр.
…До того, поверите ли, они были бедные, что ели не из обыкновенных тарелок, из которых едите вы, а из больших деревянных плошек, которые изготовлял на верстаке их папа, а пили не из чашек или стаканов, а из глиняных кружек, обожжённых на очаге. И так давно это было, что в доме стояла прялка и платья ткали.
