Читаем без скачивания Спартанцы Гитлера - Олег Пленков

Гитлер обращался к затаенной обиде и скрытым желаниям каждого немца в отдельности и к настроению всех немцев вместе взятых. Фест писал: «Без этого соответствия между индивидуально — и общественно — патологической ситуацией приобретение Гитлером столь удивительно сильной власти над душами немцев немыслимо. То, что в данный момент переживала страна — череду разочарований, упадок, утрату общественного положения, поиски виноватых и объектов ненависти, — уже давно испытал сам Гитлер. С тех пор он имел под рукой все объяснения и отговорки, выучил все лозунги и знал в лицо своих обидчиков; это придавало его собственным формулировкам иллюстративный характер: люди узнавали в нем самих себя»{29}. В книге «Гитлер и я» Отто Штрассер отрицал значение интеллектуальных аргументов фюрера, базирующихся на книгах, содержание которых он едва усвоил, «но стоило ему отбросить эти костыли и смело броситься вперед, позволяя Духу говорить его устами, как он немедленно превращался в одного из величайших ораторов нашего века… Адольф Гитлер входит в зал. Он чует его атмосферу. Лишь минуту он движется вслепую, нащупывая верный путь. Затем внезапно взрывается. Слова его летят, подобно стрелам, и попадают в цель. Он обнажает тайные раны, высвобождая подсознание масс, чьи самые секретные желания он выражает и кому он рассказывает о том, что сам хочет услышать»{30}.

Тем немцам, которые были аполитичны и питали недоверие к политикам по причине корыстной и торгашеской деятельности партий Веймарской республики, Гитлер предложил спасение в искусстве и мифе. Себя он считал скорее художником, чем политиком, находясь под впечатлением слов Чемберлена о собственной персоне, что «идеальная политика заключается в ее отсутствии». Приняв эти слова близко к сердцу, Гитлер подменил обычные прозаические цели политики грандиозной концепцией немецкого предначертания и придал эстетическое значение политическим ритуалам посредством их драматизации{31}. Своими речами Гитлер стремился скорее сломить эмоциональное сопротивление слушателей, чем воззвать к их интеллектуальным способностям; его величайшие ораторские достижения на ежегодных съездах партии в Нюрнберге, подобно творчеству романтиков XIX в.[4], строились на магической силе символов, ритуала и музыки. В романтизме Гитлера заключается самое важное отличие его харизмы от харизмы Ленина: Ленин был революционером религиозного типа, а Гитлер — романтиком. Это точно отметил Томас Манн в эссе 1939 г. «Брат Гитлер». Многие приметы указывали на его реакции как художника романтического склада. Художественный подход Гитлера был абсолютно необходим в Германии, а ленинский фанатизм религиозного типа никогда бы там не сработал, поскольку немцы были самой образованной нацией мира. Покорить их разум было трудно, а чувства и сердца — вполне возможно{32}.

Язык Гитлера, подчас неуклюжий и вульгарный, черпал свою энергию в настроении, нагнетаемом внелитературными средствами. На взгляд Гитлера, немцы должны «ощущать», «слышать голос крови», «чувствовать экстаз судьбы» (словосочетание изобретенное Хайдеггером), а затем уже действовать с «жесткостью» и «фанатизмом», как и предписывал фюрер{33}. Гитлер апеллировал к героизму и самопожертвованию. Тонкий знаток истоков нацизма Карло Мирендорфф указывал, что типичным приверженцев нацизма является молодой человек в возрасте от 18 до 26 лет, которого более всего увлекает пропагандируемый нацистами «героизм»{34}. Всем своим видом и поведением Гитлер умел показать, что предчувствует новый героический языческий яростный мир, поэтому, как указывал Перси Шрамм{35}, феномен Гитлера нельзя объяснить, рассматривая его социальное происхождение и влияние на него различных интеллектуальных течений: он сам по себе представлял ясно выраженного сильного харизматика, источником силы которого была ненависть. При этом огромное значение имело то обстоятельство, что австриец Гитлер и в собственных глазах, и в глазах немцев смог идентифицировать себя с Германией, точно также как грузин Сталин идентифицировал себя с Россией, а корсиканец Наполеон — с Францией; старинная мудрость гласит, что нет пророка в своем отечестве.

Фест указывал, что «Гитлер оказался первым, кто — благодаря строго подобранным эффектам, театральным декорациям, исступленному восторгу и суматохе обожания — возвратил публичным зрелищам сокровенный смысл. Их впечатляющим символом был огненный свод: стены из волшебного света на фоне темного, угрожающего внешнего мира. Если немцы могли и не разделять присущий Гитлеру аппетит к пространству, его антисемитизм, вульгарные и грубые черты, то сам факт, что он снова придал политике величественную ноту судьбы и включил в нее толику страха, принес ему одобрение и приверженцев»{36}. Гитлер был слишком хитер чтобы просто перенять антисемитские предрассудки и стереотипы своих земляков — как истинный художник он стремился к совершенно оригинальной картине, в которой религиозное видение мира было соединено с биологическими представлениями о продуктивности и дегенерации. Особую силу гитлеровскому антисемитизму придавало то, что он был одновременно и инструментальный и искренний.

Если же остановиться на первых 6 годах его 12-летнего правления, то оказывается, что Гитлер смог достичь многого такого, чего от него не ожидали ни его сторонники, ни враги. В раздираемой противоречиями СДПГ не нашлось по-настоящему интеграционной фигуры; увлекая за собой всех конкурентов, Гитлер смог стать таковой в НСДАП, которая под его руководством сотворила в предвыборной борьбе нечто беспрецедентное и невиданное в парламентской истории Германии: в 1928 г. гитлеровская партия имела 12 мест в парламенте из 600; после выборов в сентябре 1930 г. она стала второй, а после июльских выборов 1932 г. — первой партией по числу мандатов в Рейхстаге. Важнейшим фактором роста общественной популярности НСДАП были парамилитаристские отряды партии — СА. Себастьян Хаффнер писал, что сотворенная Гитлером армия гражданской войны — СА — оказалась самой эффективной и действенной организацией из всех партийных армий Веймарской Германии{37}. СА были на голову выше других по агрессивности, жажде борьбы, жесткости. Более того, когда потребность в агрессии на внутриполитическом фронте отпала, Гитлер смог удержать эту вольницу из неуправляемых ландскнехтов и безработных на «легальном курсе», что, очевидно, было очень и очень непросто. Личный магнетизм Гитлера оставался с ним до конца, и только им можно объяснить повиновение ему до последнего часа, когда аппарат насилия и принуждения уже не действовал, и Рейху настал конец.

Многие думали, что демагогические способности Гитлера не помогут ему в практической работе, но эти люди ошибались: после прихода к власти Гитлер оказался чрезвычайно энергичным, напористым и фонтанирующим удачными тактическими находками политиком; можно даже сказать, что Гитлер оказался организационным гением, способным создать эффектный и временами эффективный аппарат власти и полностью его контролировать. Но самым большим достижением Гитлера было привлечение на свою сторону всей нации, даже тех, кто до 1933 г. был против него. Большинство немцев инстинктивно стремилось дистанцировать Гитлера от всего, что им не нравилось в нацизме, наподобие того, как в старой России крестьяне наивно верили в хорошего царя: «если бы царь-батюшка знал»…

Во многих отношениях ход мыслей Гитлера был обычным для интеллигенции и народа его эпохи; гитлеровские идеи базировались на трех аксиомах: социал-дарвинизме с его извечной борьбой между народами и расами, приоритете расы перед личностью и ведущей роли выдающейся личности. Гитлер считал, что евреи были ведущей силой в революциях 1789, 1917 и 1918 гг. Евреи оказывались во главе угнетенных и, будучи интеллигентнее их, руководили борьбой против государства и церкви, а наиболее ярким примером реализации этой схемы Гитлер считал Россию. Значительная часть современников Гитлера, в том числе и немцев, думала так же, а если припомнить, что в 1933 г. большинство немцев отрицательно относилось к левым и что немецкие коммунисты находились под полным контролем Сталина, картина становится яснее. Да и после Второй мировой войны в отношении к евреям мало что изменилось: разве у нас в стране евреи перестали быть маленьким нелюбимым меньшинством, разве не заметно было желание в кризисы сделать это меньшинство козлом отпущения? Да и расизм, теперь совершенно неприемлемый в нормальном обществе, весь XIX в. и первую треть XX в. был обычным делом, а представление о равенстве всех рас — большой редкостью. Хотя расизм — это то, что на самом деле по-настоящему выделяет национал-социализм из череды «империализмов» в человеческой истории.

Парадокс заключается в том, что кровавый маньяк Гитлер по своему образу мысли и порядку умозаключений (но не по масштабам харизмы) был совершенно заурядным и нормальным немецким интеллигентом, представления которого о мире и месте Германии в нем не выходили за пределы обычных представлений немцев его времени: в противном случае он не нашел бы генералов для своих войн, не нашел бы такое большое количество помощников для ликвидации мнимых и настоящих врагов Рейха, не получил бы столь фронтальной и всеобщей поддержки своих действий и политики практически по всем направлениям. Весьма уместной кажется максима Андре Глюксмана, который, подчеркивая «нормальный» характер умозаключений Гитлера, писал: «Проблема Гитлера не в том, что он совершил то, что хотел, а в том, что ему позволили это сделать. Тайну следует искать не в его безумии, а в его современниках, которые наделили его безумие властью. Спрашивать, как был возможен Гитлер, значит спрашивать Европу, как она его допустила, — то есть спрашивать самих себя. В конечном счете приходишь к убеждению, которое не терпит лжи: я — возможность Гитлера, я и есть Гитлер»{38}.