увековечены коронации правителей, жертвенные церемонии, королевские дары или иные памятные события. Сосуды различаются по размеру и форме в зависимости от предназначения (самый крупный из ныне известных весит более восьмисот килограммов). Неудивительно, что большинство надписей заканчиваются пожеланием благословенного и долгого царствования правителю Чжоу и его наследникам. Количество сохранившихся сосудов периода Чжоу впечатляет: до наших дней дошло примерно двенадцать тысяч. Причем каждый год находят все новые сосуды, которые китайская земля таила более двух тысяч лет.
С политической точки зрения период раннего Чжоу известен тремя фигурами, которые позднее спровоцируют бесчисленные исторические аналогии и будут в равной мере восхваляться и порицаться. Владыка Вэнь (Вэнь-ван, годы деятельности — 1056–1050 до н. э.) правил Чжоу в мирное время, предшествовавшее падению Шан. Вэнь был известен высокими моральными качествами — именно он выступил с предложением о том, что последних правителей Шан, пьянчуг и дебоширов, правильнее будет сместить. Вэнь-ван стал образцом мудрости и благого правления. Вторая фигура — основатель династии Чжоу У-ван (годы деятельности — 1045–1043 до н. э.), военный вождь, который разгромил Шан в битве при Муе и построил новую столицу. Третьей фигурой, получившей наибольшую известность в качестве мудрого государственного мужа, стал брат У-вана Чжоу-гун, князь Чжоу (годы деятельности — 1046–1036 до н. э.). Чжоу-гун олицетворял просвещенное властвование. Будучи регентом при малолетнем Чэн-ване, он развивал государственные институты Чжоу и в последующие века пользовался репутацией правителя-мудреца, а также наставника, попечителя и доверенного наперсника своего царственного племянника. Когда юный наследник повзрослел, Чжоу-гун решил отойти от дел, внеся вклад в формирование идеала, который многократно обсуждался в дальнейшей политической истории Китая, а именно представления о том, что уступка власти более легитимному, а следовательно, и более достойному правителю является добродетельным поступком. На ранний период Чжоу назидательно ссылался среди прочих и Конфуций (551–479 гг. до н. э.): он считал это время золотым веком, когда мир (Поднебесная) был объединен под скипетром просвещенного владыки («Сына Неба»): «[Установления династии] Чжоу основываются [на установлениях] двух [предшествующих] династий. О, как они богаты и совершенны! Я следую им» («Лунь юй», 3.14)[6].
771 год до н. э. принято считать началом второй фазы истории Чжоу. Это дата переноса царской столицы с запада на восток, из Хао, находившегося неподалеку от современного города Сиань, в область современного города Лоян в провинции Хэнань. Традиционная историография делит эпоху Восточного Чжоу на период Весен и осеней (Чуньцю) и период Сражающихся царств (Чжаньго). Царство Чжоу продолжало существовать в виде хрупкой конфедерации уравновешивающих друг друга местных центров, сочетая разнонаправленные интересы и зачастую конфликтующие идентичности. Противостояние последних запечатлено в следующей истории:
В царстве Вэй, в городе Вэнь, был человек, который отправился в Восточное Чжоу. Люди в Чжоу не впустили его. Они спросили: «Ты чужак?» Человек из Вэнь, не колеблясь, ответил: «Нет, я свой». Тогда они поинтересовались, где именно он живет, но он не знал места и не смог ответить, поэтому служители задержали его. Чжоуский правитель велел его допросить: «Ты не из Чжоу, но не признаешь, что чужак, — почему?» Тот ответил: «Я с юности изучал "Книгу песен" [ «Ши цзин»]. В ней есть стихотворение, в котором говорится: "Во всей Поднебесной нет ничего, что не было бы владениями императора. До самого края земли нет никого, кто бы не был слугой императора". Ныне Чжоу правит всей Поднебесной, а я слуга правителя, так как же я могу сказать, что я чужак? Вот почему я сказал, что я свой». Чжоуский правитель услышал это и отпустил этого человека («Чжаньго цэ», Чжоу, 42)[7].
Впрочем, чжоуская версия идеи «все люди — братья» просуществовала недолго. Понемногу власть правителей Чжоу становилась все более номинальной. По мере того как они утрачивали контроль над местными князьями, территория Чжоу распадалась на мозаичное пространство из сотен отдельных земель и миниатюрных государств. Около пяти веков эти конкурировавшие территориальные образования и их профессиональные армии были вовлечены в непрекращающуюся и запутанную череду соперничеств, захватов, битв, договоров и союзов. Таким образом, два с половиной столетия (481–221 гг. до н. э.), когда семь ведущих государств — Янь, Ци, Вэй, Чжао, Хань, Цинь и Чу — с особенным ожесточением боролись за доминирование, с полным основанием стали называться периодом Сражающихся царств.
По мере того как сеть городов-государств Чжоу и их вассалов-союзников распадалась, на ее месте возникали сражающиеся царства: «сражающиеся», поскольку ведение войны и обеспечение себе боевого превосходства стали их главной задачей; «царства», потому что новые правители стремились создать территориальные политические образования. Такое сражающееся царство стремилось одолеть соперников любыми средствами: стратегическими, военными или какими-то иными. Первые строчки самого известного военного труда того времени, трактата «Искусство войны» («Сунь-цзы бин фа»), излагают это с пугающей однозначностью: «Война — это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели. Это нужно понять»[8].
Стоит подчеркнуть, что философия китайских мудрецов складывалась именно в эту эпоху политического и военного раздора. Повсеместный хаос, должно быть, воспринимался ими как конец света. Многие мыслители происходили из утративших свое былое общественное положение семей второстепенной аристократии. Они путешествовали от двора ко двору как странствующие ученые-воины, как служилые люди, предлагавшие свои размышления кому угодно, готовому пообещать поддержку и покровительство. Правитель в первых строках «Мэн-цзы» говорит: «Старец! Не посчитав далеким расстояние в тысячу ли, ты все же пришел сюда, значит, тоже имеешь сказать нечто такое, что принесет выгоды моему владению?» («Мэн-цзы», 1А.1)[9].
Из феодальной конфедерации городов-государств и возвышавшихся над ними гегемонов, скрепляемой воедино родственными связями и ритуальным долгом, Китай превратился в конгломерат царств, каждое из которых обладало собственной армией, управленческими институтами, границами и податным населением. Власть сосредоточивалась в руках одного монарха, который окружал себя советниками и министрами. Государственная и политическая жизнь вращалась вокруг правителя даже в большей степени, чем в предшествующую аристократическую эпоху. Считалось, что обществу лучше всего живется при монархическом правлении, под властью единственного и неоспоримого владыки. Почти все чиновники и философы того времени размышляли над идеей, которой суждено было стать главным постулатом китайской политической мысли: над представлением о том, что политические режимы эффективнее функционируют там, где власть сосредоточена в руках единоличного правителя и его двора, которые опираются на помощь оплачиваемых государством чиновников, утверждающих волю властного центра по всему царству.
Мысль о том, что верховная власть должна иметь источник и воплощение в одном человеке или институте, находит отклик и в наше время. Китайский язык той эпохи располагал широким диапазоном слов для обозначения единства («гармония», «объединение», «сведение вместе», «уподобление» и т. п.). Китайские правящие элиты последующих времен могли по-разному расставлять
