Беда произошла во время несчастного случая, когда отец погиб, а мать получила тяжелую травму. Вначале Клер пыталась держать мать дома, но ничего не получилось. Китти оставляла без присмотра включенный чайник, уходила из дома и часами бродила где-то. Могла сильно порезать палец, отрезая ломтик хлеба, обжечься, прикоснувшись к конфорке или утюгу. Она даже могла выйти на улицу в одном белье и не находила ничего зазорного в том, чтобы ходить по дому голой.
Скоро Клер поняла, что надо что-то делать. Но что? Для присмотра за Китти требовалась круглосуточная сиделка, желательно хорошо обученная медсестра. У Клер, просто не было на это средств. И хотя частная лечебница «Пайнхэвен» была очень дорогой, индивидуальный домашний уход был еще дороже. Поэтому Китти переехала в «Пайнхэвен», а Клер научилась жить с печалью и чувством вины, которые она пыталась успокоить, навещая мать несколько раз в неделю. Несмотря ни на что Клер таила слабую надежду, что когда-нибудь мать поправится.
Китти начала негромко напевать. Дочь в тоске прикусила нижнюю губу и стала смотреть в окно, в которое стучал нудный дождик. Какой унылый день, думала она. Совсем, как моя жизнь. Правда, Клер не любила жалеть себя. Наоборот, она всегда старалась в любой жизненной ситуации найти положительные моменты. У нее хорошая работа, она молода и здорова. Ей помогают тетя Сузанн и дядя Дэйл, и у нее есть несколько преданных друзей.
Я справлюсь с этим. Надо просто принимать жизнь такой, как она есть, пыталась убедить себя Клер. Это был мудрый жизненный девиз. Нет смысла беспокоиться о будущем, потому, что будущее не в ее власти. В отличие от других молодых девушек, она давно перестала мечтать о браке и детях. Кто захочет разделить с ней огромное финансовое и эмоциональное бремя болезни матери?
Мечты о другой, недоступной, жизни могли бы сделать ее реальные перспективы только более безрадостными, ожесточить ее. Клер вовсе не хотела превратиться в нытика, вечно жалующегося на свою судьбу. Нет, гораздо лучше принимать жизнь такой, как она есть, и концентрировать усилия на той карьере, которую Клер выбрала.
Мысль о карьере заставила ее вспомнить об утреннем разговоре с Ником Каллахэном. Что ж, это реальный шанс упрочить свое положение в фирме. А если она получит повышение, то повысится и зарплата, то есть жить станет полегче. Даже две лишние сотни долларов в месяц значили для нее очень много.
Вздохнув, она снова взглянула на мать. Та с мечтательным выражением лица напевала мягким контральто мелодию «esterday». Господи, любимая песня отца! Глаза Клер внезапно наполнились слезами. Как давно это было: частенько, возвращаясь из школы, она слышала, как мать поет чистым, неясным голосом. Какие безмятежные и счастливые были дни! Она всегда чувствовала любовь и заботу родителей.
Другие девочки горько жаловались на своих матерей, на то, что те не понимают их. Но Китти была любящей матерью, всегда готовой в трудную минуту поддержать дочь. Клер знала, что многие подруги завидовали ее душевной близости с матерью. Ах, мама, мама… Мне так не хватает тебя. Если бы…
— Клер?
В дверях палаты стоял лечащий врач Китти, доктор Филлипс. Доктор наблюдал за матерью с того самого дня, когда дочь поместила ее в «Пайнхэвен». Клер торопливо заморгала, прогоняя слезы.
— Как дела, Клер? — спросил он, просматривая медицинскую карту Китти.
— У меня все нормально. А как мама? — Она подошла к креслу, в котором сидела Китти, и пригладила упавшую на лоб матери прядь светлых с проседью волос. Китти перестала напевать и теперь смотрела то на дочь, то на доктора.
— Все по-прежнему. Правда, Китти? — Доктор с улыбкой посмотрел на свою пациентку, и Китти встрепенулась, потягиваясь, как кошка.
В словах врача явно не было энтузиазма. Клер знала, что доктор Филлипс хороший, внимательный человек, что он сочувствует им обеим, но считает преступным подавать надежду, если ее и быть не может. Лучше дать людям взглянуть правде в глаза. Тогда они могут как-то спланировать свою жизнь, заявлял он. Вообще-то Клер ценила откровенность доктора, но иногда так хотелось услышать какую-нибудь банальную утешительную фразу, за которую можно было бы зацепиться, чтобы укрепить зыбкую веру в лучшее будущее и природный оптимизм.
Через двадцать минут Клер коснулась легким поцелуем щеки матери, включила телевизор и сказала:
— До свидания, мама.
— Пока, — с полным безразличием ответила та, уставившись на экран.
Пытаясь рассеять дурное настроение, Клер прошептала:
— Я люблю тебя…
Мать не ответила. Клер повернулась и вышла за дверь. До нее донесся счастливый смех Китти, которая, смотрела какую-то развлекательную передачу. Девушка смахнула набежавшую слезинку, на этот раз сердито. Да, что это в самом деле с ней происходит? Трудно ожидать от двухлетнего ребенка понимания того, что кто-то другой нуждается в его поддержке… или любви. Двухлетний ребенок полностью погружен в свой мир, и чувства других его не волнуют.
Посмотри правде в глаза! Вчерашний день никогда не вернется. Клер устало вздохнула.
Часы показывали десять вечера. Идя под нудным мелким дождиком, она не могла не мечтать о том, как было бы замечательно, если бы кто-нибудь ждал ее дома. Живая душа, которая поняла бы ее состояние и разделила непосильное бремя. Но какой мужчина добровольно захочет заковать себя в кандалы чужих женских проблем?
* * *
Утро следующего дня было ярким и почти безоблачным. Дождевой фронт ушел в сторону Луизианы, и воздух радовал легким бодрящим морозцем. В такие дни Клер всегда чувствовала прилив сил. Но стоило ей приехать на работу, как от хорошего настроения не осталось ни следа. Только от одной мысли, что надо идти к девяти часам на пятидесятый этаж, у Клер, начинали подкашиваться ноги.
Поднимаясь в скоростном лифте, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Смешно так нервничать. Господин Каллахэн ее не укусит.
Лифт остановился, двери бесшумно открылись. Шагая по толстому серому ковру, Клер попыталась принять непринужденный вид. Она мило поздоровалась с Вандой, довольная тем, что голос и улыбка не выдали ее нервного напряжения.
— Мистер Каллахэн ждет вас, мисс Кендрик. Он сказал, чтобы вы сразу входили. — Секретарша с улыбкой указала рукой в направлении кабинета и продолжила прерванный разговор по телефону.
Тяжелая дверь кабинета была распахнута. Яркий солнечный свет лился сквозь широкие окна, за которыми четко вырисовывались очертания городских небоскребов.
Ник Каллахэн поднялся навстречу и протянул загорелую руку. Клер крепко пожала ее, глядя ему прямо в глаза. Он сжал в ответ ее ладонь и коротко улыбнулся. Невероятно, но его глаза казались еще более голубыми в ярком солнечном свете. Девушка почувствовала, что она невольно отвечает на неотразимый взгляд Каллахэна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
