Так им, куркулям, и надо!»
Генкина мать не ожидала такого подарка от сына. Он ей не сказал ни о возрасте жены, ни, тем более, о детях. Одно утешало Веру Ивановну: «Зато не Надька!»
– Ничего, что она постарше да лицом не вышла… Ведь «не с лица же воду пить», любить Гену крепче будет. А дети… – тоже не беда, вырастим-воспитаем… как-нибудь, – рассуждала Вера Ивановна, сидя на лавочке.
– Не-ннавиж-жу!.. Такая вредина: с родителями зубатит, на Генку орёт, со жрачкой разделились. Себе шмотьё без конца покупает, а Генка до сих пор в солдатских сапогах гуляет, доармейские тряпки дотаскивает!.. – сквозь зубы жаловался друзьям на сноху старший Генкин брат.
Вскоре выяснилось, что Люба увезла детей к своим родителям, невзлюбила их Вера Ивановна: «Или я, или они…»
А Надя? Она с ужасом ожидала первую встречу с Генкой. Рано или поздно всё равно увидятся же. Как это будет?.. А встреча произошла неожиданно. – Парень, съедаемый ядовитыми репликами соседей, решил объясниться и пришёл к Наде домой.
– Здравствуйте! – весело кинул он бабушке с порога.
– Здоров, коль не шутишь, – глядя на бравого гостя поверх очков, сурово ответила бабушка, вытирая о фартук руки. – Ну?.. Признавайся, соколик, зачем пожаловал?
Генка опустил голову, улыбку, словно ветром сдуло. Он поправил старую фуражку, блином чуть сидевшую на светло-русой макушке.
– Поговорить надо… с внучкой Вашей…
– С Надюшкой, что ли? – удивилась старушка, и тут же сказала: – Некогда ей, занимается… – усмехнувшись, проворчала: – Хм… а скоро же ты забыл, как твою невестушку-то звали… – она неохотно открыла дверь в комнату, – Надя-а, принимай гостя! – и, деликатно удаляясь на кухню, бросила парню: – Иди нето… бус-сурманин…
Молодой человек осторожно вошёл, огляделся. У стены стоял шкаф с книгами, рядом – этажерка с будильником. На окне цветная шторка. Знакомая и когда-то уютная комната сегодня показалась ему маленькой и жалкой. «Конюшня какая-то…» – брезгливо подумал он. В углу за столом что-то писала в тетрадь бывшая невеста. «Не изменилась», – спокойно отметил про себя Геннадий. Надежда подняла голову… ахнула: «Генка!..» Её опалило жаром, на лице выступили багровые пятна. Руки задрожали… навернулись слёзы… Она выронила ручку. «Генка… Мой Генка пришёл… наконец-то… Милый! Родной… Сейчас кинется-обнимет: «Надька, прости, не могу без тебя!..» Девушка выскочила из-за стола, нечаянно смахнув тетрадь, шагнула навстречу… Гость вскинул ладонь: «Не надо» и остался у двери. Не мешкая и расставляя слова, заговорил, нервно оттягивая ворот тесного свитера:
– Не знаю, поймёшь ли ты меня… – Гость сделал паузу. – Понимаешь, Надя, очень важно, когда с тобой рядом человек, близкий… по духу… по профессии…
«Господи, о чём он?..» Надя присела на стул. Сердце рвалось наружу, мешало дышать. Геннадий, наконец, посмотрел на девушку.
– Понимаешь… важно, когда у тебя с этим человеком одни интересы… одна работа… Любовь… – помолчал, со значением повторил: – Да, любовь. И я хочу…
– А ну поворачивай оглобли отселя, поганка ты чёртова! – вихрем в комнату ворвалась бабушка, сверкая глазами. – Вражина!.. Чтабы ноги твоей больше тут не было, пустобрёх ты несчастный! Сколь время девку матросил, а теперь – смотри-ка, лю-ю-бовь у него объявилась! – она распахнула дверь, – вон отсюдова! Вон, я сказала!
– Пока, – рявкнул на прощанье Генка и, застревая в проёме, выскочил за порог.
Бабушка метнулась следом: «У-у, яззви тя в душу! Носит же земля таку холллеру!.. Вот я – дура набитая, и зачем только впустила!..» Надя с рёвом бросилась на кровать. «Генка… что ты наделал? Ведь ты же мой… мой… Никто не будет так любить тебя… Никто…»
Ещё долго тёмными вечерами сквозь лимонные ветки Надя с жадной завистью подсматривала чужое счастье в высоком Генкином окне с короткими занавесками. И почти всегда наблюдала одну и ту же картину: Люба стояла на низком стуле, Генка, упав на колени, целовал ей руки. Узкие Любины глазки щурились из-под смоляной чёлки от яркой лампочки. Надя казнила себя смотринами, глотая слёзы. А после выбрасывала им в почтовый ящик Генкины фотокарточки и его недавние письма, полные ласковых слов. С каждым выкинутым письмом, казалось, умирала Надькина любовь…
* * *
Как-то холодным дождливым вечером Надя торопилась домой. Небо покрыли сизые тучи, из которых влажно пылило, а по слякотной земле скользил плотный туман. Доносились визг паровоза и рыканье автомашин. Отовсюду тянуло прелью и мазутом. Чтобы не угодить в колдобину, Надя, всматриваясь, осторожно обходила грязные лужи – хорошо сапоги обула! Внезапно прямо перед собою она смутно увидела пару. Мужчина бережно держал за талию женщину, предупреждая каждый её шаг. Они прижимались друг к другу, о чём-то болтали и весело смеялись. «Уф… чуть, было, на людей не налетела!» Надежда сбавила ход… и… и только теперь до неё дошло… «Генка!..» Девушку как током ударило. Она остановилась, переводя дух. В висках застучало, сдавило дыхание. «Генка… с ней?., с ней… Ну почему ты с ней?.. Почему? Почему-у!..» Ещё минута, и Надя забьётся в истерике. «Ты же – мой! Мой! – кричало сердце. – Не прикасайся к ней! Не прикасайся!» Надя с трудом сдержала себя, чтобы не вцепиться в соперницу, не раскидать обоих в разные стороны. Она стояла жалкая, раздавленная… «Что вы делаете? Зачем?.. Мне же больно!.. Бо-ольно… больно…» Ноги подкосились, не хотели идти. Девушка без сил опустилась на раскисший асфальт, навзрыд хлебая дождь со слезами.
Видеть их ежедневно не хватало сил. И Надежда, едва окончив институт, с благословения бабушки, уехала из города… Дела, новая жизнь отгоняли грусть-печаль. Аспирантура. Защита кандидатской. Удачное замужество. Заграница. Интересная работа. Сын.
* * *
И вот она снова здесь, в родном дворе… Боль утихла. Ушла обида. Остались чистые воспоминания юности. И этот барак и котлован, как печальный привет из прошлого…
Из строительного вагончика красным шариком выкатилась ядрёная бабулька в рабочей спецовке. Осторожно тронула за руку. Надя встрепенулась, подняла растревоженный взгляд. Бабка что-то быстро говорила, показывая на котлован. Её слова долго булькали в горле, наконец, скатились с языка:
– Гражданочка, ты, вроде как, не в себе? – испуганно проклокотала она.
– Вы… кто? Откуда?.. – рассеянно спросила Надя.
– Я – охранница.
– Чего здесь охранять-то?..
– Чего охранять? Да хоть вот эту яму от таких блаженных, как ты… чтобы не кувыркнулись ненароком, – бабулька весело захохотала съеденными зубами, закудахтала. Вытерла мокрый нос обветренным кулаком. – Ну дак с тобой-то всё нормально? – пытала сторожиха. – Смотри, а то метнёсся невзначай да и скувыркнёсся в яму-то, вишь, как склизко… отойди-ка, давай, от греха подальше, – она потянула Надю за рукав. – Вообще-то здесь не положено посторонним. Давай, девонька, иди отселя. – Искоса взглянув на женщину, полюбопытствовала: – Жила, что ль здесь когда?
Надя кивнула:
