римлянином, жадным до всякого знания своей эпохи. Любознательность его не имела границ, он интересовался всем, начиная с происхождения и устройства Вселенной; знал даже, что Земля круглая. Дон Диего искренне восхищался Плинием. «Этот человек, — рассказывал он Франсиско, — прочел две тысячи книг ста сорока римских авторов и трехсот двадцати шести греческих, не брезгуя самыми пустячными сочинениями». Так велика была его страсть к наукам, что он старался не ходить пешком, дабы зря не терять драгоценного времени, и всегда держал рядом писцов, которым диктовал свои соображения. Сведения Плиний отбирал с умом и, несмотря на гигантскую эрудицию, проявил скромность и указал все источники, какими только пользовался. Некоторые из его наблюдений удивительно точны: он утверждает, например, что животные чувствуют собственную природу, действуют сообразно ей и таким образом справляются с трудностями. Люди же без обучения не ведают о себе ничего и единственное, что умеют от рождения, — это плакать. «А потому, — добавлял дон Диего, — познание есть святой долг каждого человека». С тех пор, расплакавшись, Франсиско утирал слезы и говорил: «Я веду себя как неразумное существо. Надо подумать, как повел бы себя взрослый человек».
Множество страниц Плиний посвятил самым невероятным тварям, увлеченно описывая крылатых коней, единорогов, людей, чьи ступни обращены назад, созданий, лишенных рта и питающихся одними запахами, дикарей с такими огромными ладонями, что ими можно было покрывать голову, точно шляпой.
— Неужели каждое слово Плиния — правда? — спросил как-то Франсиско.
— Возможно, он и сам верил не всему, о чем писал, — отвечал отец, поглаживая аккуратно подстриженную рыжеватую бороду. — Однако полагал своим долгом передать слова тех, кто считал это истиной, ибо взял на себя труд собирателя, а не цензора.
— Как же тогда отличить правду от выдумки?
Дон Диего тряхнул львиной шевелюрой и вздохнул:
— Этим вечным вопросом задавались мыслители всех времен. И вообще те, кто любит думать.
5
Рядом с книжными стеллажами из кедра стоял сундук, где Нуньес да Сильва хранил свой лучший наряд и несколько льняных рубашек. На самом дне, под стопками белья, любопытный Франсиско обнаружил прямоугольный футляр, обтянутый пурпурной парчой и плотно перемотанный шнуром.
— Смотри, какая коробочка! — сказал он, показывая странный предмет матери.
— Где ты ее взял?
— В сундуке. В папиной комнате.
— Кто тебе разрешил? Разве ты не знаешь, что подглядывать и рыться в чужих вещах нехорошо?
— Я не рылся, — испугался малыш. — Я потом все сложил как было. Просто нашел, и все.
— Сейчас же отнеси на место, — спокойно, но очень строго велела Альдонса. — И в отсутствие отца в его комнату входить не смей.
— Ладно, — нерешительно кивнул Франсиско, вертя футляр в грязных руках. — Но… все-таки зачем она?
— На память о семье.
— На память о семье?
— Да. Больше мне ничего неизвестно.
Альдонса отвела взгляд и тревожно прошептала:
— Жена не должна задавать вопросы, если муж не хочет отвечать.
— Тогда это, наверное, что-нибудь плохое, — предположил Франсиско.
— Почему?
— Иначе папа бы объяснил. Он всегда все объясняет. Вот пойду и сам у него узнаю.
Альдонса залилась краской: все-то он замечает, этот ребенок!
— Пока что положи футляр на место, а когда отец освободится, постарайся не докучать ему расспросами.
— Я хочу знать, что за коробочку ты хранишь на память о своей семье.
Дон Диего собирался в отдаленную энкомьенду[12], чтобы осмотреть больных индейцев. Ее владелец в страшной тревоге самолично приехал за ним, поскольку боялся, не началась ли эпидемия.
— А что такое эпидемия? — поинтересовался Франсиско, наблюдая, как отец перебирает инструменты в укладке.
— Эпидемия — это быстрое распространение болезни.
— А как ее лечат?
— Ее, собственно говоря, не лечат, ее останавливают, — ответил дон Диего, одной рукой протягивая укладку Луису, а другой делая знаки энкомендеро и призывая того успокоиться.
— Останавливают? Как лошадь?
— Не совсем. Скорее, не дают распространиться. Ограждают от нее здоровых людей.
— Ты что же, огородишь индейцев и их эпидемию стеной?
Настойчивое любопытство сына вызвало у дона Диего улыбку.
— Нет, я сказал «оградить» в переносном смысле. Но сперва надо разобраться, что там на самом деле происходит.
Вечером, едва отец вернулся, Франсиско вновь приступил к нему с расспросами.
— Что ты хранишь в красной коробочке, которая лежит в сундуке?
— Подожди, дай папе расседлать коня, — запротестовала Альдонса, поджидавшая мужа с чашкой горячего шоколада и пучком мяты.
— Это эпидемия? — спросил юный Диего.
Отец взъерошил младшему сыну волосы и, обращаясь к старшему, ответил:
— К счастью, нет. Думаю, хозяину просто со страху померещилось. Жестокий человек. Совсем не жалеет индейцев, дерет с них три шкуры, вот и боится, что они назло ему подхватят какую-нибудь повальную хворь.
Франсиско не спускал с отца глаз, дожидаясь разъяснений.
— Хорошо, я расскажу тебе, что в футляре, — помедлив, произнес дон Диего. — Только сперва вымоюсь, договорились?
Малыш не мог скрыть радости и в благодарность решил сделать папе приятный сюрприз. Пошел в сад, набрал фруктов, сполоснул их и разложил на медном подносе: лиловые и желтые смоквы, а между ними глянцевитые гранаты — их дон Диего особенно любил.
В чистой одежде, освеженный ванной, отец вошел в столовую. Борода и волосы еще блестели от влаги и казались темнее обычного. Он принес тот самый загадочный футляр и положил его на стол. Франсиско взобрался на стул, чтобы ничего не пропустить. Диего, Исабель и Фелипа подошли поближе, а Альдонса, наоборот, отступила в сторону: ее, казалось, все это совершенно не интересовало. На самом деле она была встревожена, однако не решалась выказать беспокойство иначе как молчанием.
— Я действительно храню это в память о своей семье, — произнес отец. — И нечего строить разочарованную мину.
Он развязал узел на толстом шнуре. Бережно провел пальцами по истертой парче без всяких надписей. В комнате царил полумрак, и дон Диего попросил переставить канделябр на стол. Озаренная огнем свечей, старая ткань заиграла алыми бликами.
— Никакой материальной ценности у того, что внутри, нет. Но его духовная ценность неизмерима.
Дон Диего открыл футляр. Дети смотрели во все глаза.
— Ключ…
— Да, ключ. Простой железный ключ. — Он кашлянул и поднял брови. — На стержне есть гравировка. Интересно, сможете ли вы ее разглядеть.
Дети склонились над столом, рассматривая рисунок. Отец придвинул подсвечник еще ближе.
— Это пламя с тремя языками, — начал объяснять дон Диего. — Похоже на пылающий факел. Может быть, какой-то символ? Хотя в целом ничего особенного. Но в таком случае, — он снова кашлянул, — зачем же я храню этот предмет в футляре и почему он мне так дорог?
Франсиско присунулся носом к самому ключу. Даже понюхал, но понятнее не стало. Дон
