Свои частные интересы они должны принести в жертву общественному благу. Истинный, верховный властитель нации находится там, где лежит ее центр, то есть в недрах Конвента!.. Такому содержанию памфлета соответствует и форма, и он уже носит на себе отпечаток будущего наполеоновского стиля и властного характера цезаря.
![]()
Случай помог Наполеону вступить на тот путь, который привел его на высоту. Англичане завладели Тулоном, этой единственной военной гаванью на южном берегу Франции. Французская армия, под начальством Карто, осадила город, но, не имея в достаточном количестве орудий и снарядов, не смогла довести дело до благополучного окончания. К тому же начальник артиллерии был тяжело ранен, и некому было заменить его.
Как раз в это время подоспел Наполеон, возвращавшийся из Прованса в лагерь, находившийся в Ницце. Он привез с собой все, чего не хватало осаждавшим, – орудия и снаряды – и тотчас же был назначен заместителем раненого начальника артиллерии. Таким образом он получил возможность отличиться и сразу обратить на себя взоры Европы.
С первых же дней он обнаружил те выдающиеся качества, которые заставляют видеть в нем прирожденного вождя на поле брани. Неутомимость, изумительная предусмотрительность, пылкая отвага и ничем не поколебимое хладнокровие Наполеона во время сражения сразу выдвинули его в первые ряды. Когда, наконец, Тулон был взят, то комиссары конвента тотчас же произвели 24-летнего Наполеона в бригадные генералы.
Когда впоследствии, на острове Святой Елены, Наполеон описывал свои деяния, то он начал свое повествование с Тулона. И это вполне понятно, потому что именно в Тулоне взошла его звезда, поднявшаяся так быстро и так изумительно высоко. Все, что было до Тулона, было уже погребено, а впереди для него открывалось широкое будущее, полное блеска и надежд, к которому устремлялась его честолюбивая, жаждущая славы душа.
Все отзывы о нем военачальников после Тулона полны восхвалений. В армии все восхищались молодым героем. Дю Телль писал военному министру: «У меня не хватает слов, чтобы изобразить тебе заслуги Буонапарте!..» А Дюгомье говорил о нем: «Если этому офицеру не будет выказана благодарность, то он сам себя выдвинет вперед!..»
Молодой генерал еще более после этого сблизился с якобинцами, в особенности с Робеспьером-младшим, который был конвентским комиссаром. Тогда уже Наполеон твердо держался принципа – всегда быть на стороне силы, и, конечно, брат великого трибуна, достигшего в то время апогея власти, воплощал в себе эту силу. Кроме того, старший Робеспьер восхищал Наполеона своей непреклонной энергией, не отступавшей ни перед какими средствами для достижения и сохранения власти.
Младший Робеспьер, как это видно из его донесений брату, вначале доверял больше талантам Наполеона, нежели его образу мыслей. Он видел гарантию лишь в том, что Наполеон был изгнанником из своей родины и врагом Паоли. Однако Наполеон все же сумел войти к нему в доверие, за что, однако, он вскоре чуть не поплатился. Наполеон находился в то время в армии, действовавшей против австро-сардинского войска.
Вместе с Робеспьером-младшим он разработал план итальянской кампании, вторжения в Пьемонт и завоевания Италии. Окрыленный блестящими надеждами на военный успех и мечтая уже о роли главнокомандующего, Наполеон занялся подготовлением своего грандиозного плана, ездил для этого в Геную, и когда, казалось, все уже было готово, вдруг произошло событие, нанесшее удар всем его надеждам и даже подвергшее опасности его самого. Головы обоих Робеспьеров пали под ножом гильотины!
9 термидора отразилось всего сильнее на юге Франции, где вообще страсти пылали сильнее. Но друзья казненных не могли помышлять о сопротивлении: они дрожали за собственную жизнь и спешили спасать ее – кто богатством, кто посредством выражения покорности и отречения от низвергнутого диктатора.
К числу последних принадлежал и Наполеон, на которого пало подозрение в том, что он поддерживал Робеспьера. В своем письме к французскому поверенному в Генуе Наполеон старается оправдаться. Он пишет между прочим: «Я немного огорчен катастрофой с Робеспьером-младшим, которого я любил и считал невинным. Но будь он даже мой родной отец, я бы сам пронзил его кинжалом, если бы он стал стремиться к тирании».
![]()
Однако это унижение, которому подверг себя Наполеон, не помогло ему. Он был арестован, отставлен от должности и чина и заключен в крепость, откуда он написал письмо конвентским комиссарам с уверениями в своей преданности революции, республике и отечеству. В его бумагах, впрочем, не найдено было ничего предосудительного, и так как среди термидорцев были люди, расположенные к нему, то его выпустили на свободу и даже вскоре вернули ему чин генерала.
Почти непосредственно после этого Наполеон получил предписание отправиться в Вандею, в западную армию, где он должен был принять участие в подавлении восстания. Но он задержался в Париже, выжидая результатов якобинского заговора против Конвента. Якобинское предприятие кончилось неудачей, и тогда-то Наполеон, убедившись в окончательном провале якобинцев, отошел от крайних партий и приблизился к умеренным, ставшим тогда у власти.
В числе их находились Фрерон и Баррас, бывшие конвентскими комиссарами в то время, когда Наполеон одержал победу в Тулоне. Они были очевидцами его подвигов, и поэтому Наполеон рассчитывал на их поддержку. Тем не менее Комитет общественного спасения, в наказание за ослушание, вычеркнул его из списка артиллерийских генералов и назначил его в пехоту, опять-таки в Вандею. Наполеон сказался больным.
Тогда он был уволен и в течение нескольких месяцев слонялся в Париже без дела и опять сильно бедствовал, жил в меблированной комнатке, носил поношенный мундир и занимал гроши у приятелей. Он даже пробовал открыть книжную торговлю. Но, разумеется, такие неудачи не могли сломить энергию человека, про которого его приятели говорили, что он кончит или престолом, или эшафотом.
Он писал о себе так: «Я испытываю такое душевное состояние, как будто я нахожусь накануне сражения, в глубокой уверенности, что нелепо себя беспокоить мыслями о будущем тогда, когда смерть сторожит нас на каждом шагу и может все сразу прикончить. Все побуждает меня с презрением относиться к смерти и к судьбе. Если такое душевное состояние продлится, то я могу дойти до того, что даже не сойду с дороги, если навстречу мне будет мчаться экипаж. Мой рассудок удивляется этому, но зрелище, которое представляет страна в данную минуту, и привычка к игре случая привели меня в такое состояние…»
В этих словах Наполеона отразилось не только его душевное состояние, но и состояние большинства людей во Франции, задававших тогда тон и державших власть в своих руках. Революция еще не кончилась, и то, что принесет «завтра», никому не было известно, и даже предвидеть было трудно.
Но ужасающий гнет террора и отчаянной борьбы все же ослабел. Те, которые удержали в конце концов власть в своих руках, могли теперь надеяться извлечь из нее пользу для себя и своих друзей, не дрожа ежеминутно за свою жизнь. Но это были, большей частью, те, которые играли второстепенную роль в битвах революции и либо из благоразумия и осторожности, либо из трусости не принимали в них непосредственного участия.
Старые знакомцы Наполеона, очутившиеся теперь у власти, Фрерон и Баррас, принадлежали к числу людей, умевших пользоваться обстоятельствами и извлекать из своего положения наибольшие выгоды для себя, своих друзей и своих приятельниц, которые сделались царицами салонов, куда устремлялась так называемая золотая молодежь – новая буржуазия, старавшаяся в вихре удовольствий и наслаждений забыть о терроре, как о дурном сне.
Наполеон вначале держался вдали от этого круга, не имея достаточно связей с ним, но в салон Барраса он все же получил доступ и скоро тесно сблизился с ним. Впоследствии, на острове Святой Елены, он так объяснял свое сближение с ним: «Робеспьер умер, а Баррас играл роль. Мне же нужно было примкнуть к кому-нибудь и к какому-нибудь делу».
