Читаем без скачивания Степные боги - Андрей Геласимов

Японцу велели больше ничего не писать, а потом тихой сапой вернули его в барак. Толстую тетрадку в дерматиновом переплете сожгли. Наверх о происшествии докладывать не стали.

Но японец не успокоился. Вторую тетрадку он выпросил у приехавшего специально к нему из областного управления лагерями военврача Потапенко. Высокое начальство прознало о случае исцеления бывшего коменданта и отправило в разгуляевский лагерь гонца. Гонорея не щадила ни слабых, ни сильных. Свирепствовала, как немецкие танки на Курской дуге.

Получив в обмен на рецепт из трав заветную тетрадку, Хиротаро решил вести себя поумнее. На этот раз он не стал показывать ее никому из соседей по бараку, а спрятал в глубоком овраге за воротами лагеря. Отправляясь тайком на поиск трав, он практически каждый день проверял ее сохранность, однако в барак приносить не спешил. Ему хотелось, чтобы все забыли о его странном занятии.

Сегодня, когда Валерка с Ленькой и пацанами застукали его в густых зарослях полыни, он как раз пришел, чтобы забрать оттуда свою тетрадку.

Вернувшись в лагерь, Хиротаро забился на нары и, позабыв о ссадинах и синяках, оставленных злой охраной, вынул из узелка с травами тетрадку в зеленом клеенчатом переплете. Остальные пленные еще не пришли после работы из шахты, поэтому у него было минут двадцать на то, чтобы записать какие-то первые слова.

Затаив дыхание, он раскрыл обложку и погладил заскорузлой ладонью чистый лист. Затем поднес тетрадь к лицу, закрыл глаза и замер на несколько мгновений. Эта советская школьная бумага довольно плохого качества в синеватую прозрачную клетку была единственным звеном, которое связывало бывшего врача санитарной роты 71-го пехотного полка Миянага Хиротаро с его оставшейся в Нагасаки семьей.

И вообще с будущим.

Помедлив еще секунду, он вынул из щели между бревнами сильно обгрызенный химический карандаш и крупными иероглифами вывел посередине первой страницы:

МОИМ СЫНОВЬЯМ АЗУМИ И СИНТАРО

Чуть ниже он добавил помельче:

ПРОШУ ПЕРЕДАТЬ ЭТИ ЗАПИСКИ В ХРАМ КОФУКУДЗИ ГОРОДА НАГАСАКИ ДЛЯ СЕМЬИ МИЯНАГА

Хиротаро не знал, живут ли еще его близкие в том доме, откуда он уходил на фронт, но был уверен, что они по-прежнему посещают это буддийское святилище.

Перевернув страницу, он послюнил во рту карандаш и постарался припомнить, с чего начиналась первая запись в той тетрадке, которую сожгли на кухне для офицеров полгода назад. Наконец лицо его приняло спокойное выражение, он улыбнулся, представил себе своих бесконечно дорогих собеседников и снова начал старый рассказ:

«Весной 19-го года Канъэй, что соответствует 1642 году христианского летосчисления, самурайский род Миянага постигла беда. Одному из потомков доблестного Миянага Митинобу, который во время обороны замка Осака сражался бок о бок с великим Тоетоми Хидэеси, было отказано в просьбе о совершении сэппуку. Более страшной участи для самурая не существует.

Отказ, разумеется, был связан с тем, что Митинобу в Осаке под командой легендарного Кониси Юкинага воевал против воцарившегося впоследствии рода Токугава. Впрочем, имелись и другие причины…»

Хиротаро продолжал писать, настороженно прислушиваясь – не подходит ли к бараку колонна пленных, а Петька в это же время ждал на сеновале Валерку и, тоже насторожив уши, пытался разобрать вопли дерущихся бабки Дарьи и деда Артема.

* * *

В Разгуляевке бабы всегда дрались с мужиками. Мужних побоев никто терпеть не хотел. Стоило мужику размахнуться или только еще завертеть головой в поисках чего-нибудь потяжелей, как он тут же мог получить в ответ. Казацкая кровь не разбирала, в чьих жилах ей течь – в мужских или женских. Бурлила себе без разбора.

Пока они были девки и парни, все как-то еще обходилось миром и даже вздохами-поцелуями, но стоило девкам округлиться, а парням от этого сбеситься и пережениться на них, как почему-то тут же наступал мордобой.

Но когда началась война и мужиков увезли на фронт, во дворах стало тихо. Никто больше не выскакивал из дома в одном белье, не орал посреди ночи как резаный, не прятался по сараям. Топоры, вилы, лопаты и грабли скучно использовались только по назначению. Никто не размахивал ими над головой, не швырял их через забор к соседям. Жизнь остановилась.

Правда, только до тех пор, пока бабки с дедками не вспомнили, что они тоже «муж и жена» и что у любви для всех одни законы.

И вот тогда старички помаленьку задрались. И хоть получалось у них уже не так весело и громко, как раньше, но Разгуляевка вроде опять ожила.

Поэтому, когда полгода назад Петька во время урока увидел вдруг, как интересно падает из окна солнце на косы Таньки Захаровой, у него не возникло даже тени сомнения. Догнав ее после школы, он размахнулся и без разговоров стукнул сумкой по голове. Танька стукнула его в ответ, он ее еще раз, и разгуляевские пацаны, дразня его, к слову «выблядок» теперь стали добавлять еще и «жених». Какое из этих слов было обиднее – Петька так и не решил. «Выблядок», хоть он и привык к нему, звучало противно, однако «жених» было уже совсем. Тем не менее Таньку Захарову сумкой по голове он бить не перестал. Кроме кос у нее оказались еще зеленые глаза, смешной вздернутый нос и теплые ладошки.

Петька зажмурился изо всех сил и попытался представить себе Танькино лицо. Сразу после победы ее семья собралась и уехала из Разгуляевки в Ростов, откуда их эвакуировали в самом начале войны. После их отъезда прошло уже два месяца, и Петька понемногу забывал Танькины веснушки, но пацаны, швыряя в него камнями, по старой памяти все еще кричали «жених».

«Выблядок» они, конечно, кричали тоже.

Петька зажмуривался все сильнее, но перед глазами, кроме цветных кругов, ничего не появлялось. «А как, интересно, слепые? – неожиданно подумал он. – Как у них это все? Они же не видят друг друга. Откуда они знают – на ком жениться? Не видно ведь ни фига».

– Эй, ты чего, Петька? – раздался рядом с ним удивленный шепот.

Петька открыл глаза. Сквозь вращающиеся цветные круги он разглядел Валерку.

– Тебе плохо, что ли? – спросил тот. – Жрать хочешь?

– Да пошел ты, – сказал Петька, слегка тряся головой. – Докладывай, что там у них.

От голода башка у него, конечно, кружилась, как у всех остальных, но Валерке он всегда врал, что у него лично не кружится.

– Поедет, – выдохнул Валерка. – Сейчас только Звездочке воды даст…

– Отлично, – Петька вскочил на ноги и стукнулся головой об крышу. – Беги к нам в зимовье, – сказал он, морщась и потирая макушку рукой. – Возьмешь у моей мамки кусок хлеба. Скажешь, что ночевать не приду.

– А она здесь сидит, – перебил его Валерка. – Бабка Дарья ей супу дала. Вкусный – у меня от запаха слюнки побежали. И еще черемши покрошила туда.

Петька на секунду задумался.

– Тогда все равно беги к нам в зимовье. Как пройдешь сени, за дверью нащупаешь дырку в стене. Там плашка должна шевелиться. Отодвинешь ее и возьмешь оттуда мешок. В нем пять сухарей. Выбери два самых больших, остальные положи обратно. Если когда-нибудь залезешь туда без меня, под трибунал пойдешь. Понял?

– Да. Сухари тебе принести?

– Не «да», а «так точно». Сейчас дед будет бочки грузить на телегу. Положишь сухари в одну из них. Потом мне скажешь – в какую.

Валерка кивнул и с готовностью бросился к лестнице, ведущей с сеновала вниз.

– Подожди! – вдруг сказал он, останавливаясь на полдороге. – Так ты хочешь с ним на ту сторону?

– Ну да.

– За спиртом?

– Нет, на фиг, за молоком. Давай беги быстрее. Я должен еще в бочку залезть, чтобы он меня не увидел.

Валерка чуть помедлил. Хотел что-то сказать, но промолчал. Через мгновение он уже нырнул под изгородь и бежал вдоль огорода к дальнему зимовью.

«Тоже мне, – опять усмехнулся Петька. – Лазит под забором как баба. Сколько раз ему говорил – надо сверху».

Глава 3

Петька скользнул в черную утробу бочки, мягко сложившись там, как зародыш. Руки на груди, коленки возле ушей. Прямо под задницей сухари – фиг приподнимешься, чтобы их оттуда достать.

– Закрывай, – сказал он.

Сверху надвинулась крышка. Теперь – полная темнота. Сухари пусть внизу лежат. Можно достать потом. Все равно не раскрошатся. Твердые, как каменная соль в степи. Месяца два назад у бабки Дарьи стащил. Ругала потом деда Артема. Но сидеть неудобно.

– Петька, – раздался Валеркин шепот у самой его головы. – Слышь, Петька.

– Ну, чего?

– А вдруг ты уснешь, а он бочку с тобой у китайцев оставит?

– Я не усну.

– А вдруг уснешь?

– Я не усну.

– А вдруг?

– Пошел в жопу.

Валерка еще постоял у телеги, потом обошел ее.

– Слышь, Петька, – Валеркин шепот опять. – А вдруг китайцы…

Петька собрался уже ответить по-настоящему грубо, как вдруг рядом заговорил дед Артем:

– А ты чего крутишься здесь? А ну, беги отсюда.

– Я Петьку ищу, – невинный Валеркин голос. – Не видали его?