за работу другого человека – это подделка и обман, но при этом подделка не всегда была преступлением. Другое дело – выдача работы другого человека за свою в научной деятельности и студенческих работах, что наиболее очевидно, но также, с древнейших времен, в произведениях искусства.
«Энеида», эпическое повествование Вергилия о легендарном происхождении Рима (написанное в 29–19 гг. до н. э.), транспонирует и воспроизводит значительную часть материала из греческих источников – в первую очередь, самого героя Энея, который присутствовал еще в «Илиаде» Гомера. Вергилий подвергался критике за то, что он копировал речевые обороты и целые сюжетные линии из греческой литературы. Впрочем, «охотники за плагиатом» вскоре сами стали объектами критики. Апологеты поэта утверждали, что вечная заслуга Вергилия в том, что он чувствовал себя как дома в греческой культуре и участвовал в благородном состязании со своими авторитетными предшественниками, а значит, говорить о плагиате в «Энеиде» было либо плодом невежества, либо злой воли. Плиний Старший поставил точку в дискуссии, заявив, что соревноваться с мыслителями и поэтами прошлого – это славное дело[39].
Однако победа искусства подражания в этом знаменитом случае не решила вопроса, где же все-таки проходит граница между «новым» и «старым». Гораций[40] предупредил друга не читать слишком много, чтобы не оказаться вороной, украшенной чужими перьями, но Овидий[41] и Катулл жаловались, что они не могут ничего написать, не направившись в свои библиотеки за вдохновением и материалом. Неопределенность в этом вопросе остается по сей день: Джонатан Летем[42] с гордостью провозгласил свою зависимость от других, написав великолепное эссе, в основном состоящее из предложений, скопированных из других источников[43], а другая писательница подала в суд на компанию Стивена Спилберга DreamWorks за то, что та взяла сюжет фильма «Амистад» (Amistad, 1997) из ее произведения (несмотря на то, что исторические события 1839 года, изображенные в нем, были впервые выдуманы Германом Мелвиллом[44] в «Бенито Серено» (Benito Cereno) в 1855 году). Урегулирование дела почти могло быть из-под пера Сенеки[45] или Плиния: «После того, как мои юристы имели возможность ознакомиться с файлами DreamWorks и другими доказательствами, мы пришли к выводу, что ни Стивен Спилберг, ни DreamWorks не сделали ничего противозаконного, и я поручил своим юристам завершить это дело своевременно и полюбовно. Я думаю, что “Amistad” – это великолепная работа, и я аплодирую г-ну Спилбергу за то, что у него хватило смелости сделать ее»[46]. Иными словами: Спилберг – достойный человек, и я сохраню свою честь, признав, что это так.
Представления о чести, регулировавшие распространение идей и произведений в Античности, как показывает заявление DreamWorks, не исчезли – на них просто наложилась правовая структура, которая уподобляет имуществу некоторые (не все) аспекты творческих произведений. Сама идея, что такие нематериальные, неосязаемые, абстрактные вещи – поэмы, пьесы и романы – могут быть приравнены к товарам, не возникла сразу, и с самого своего появления она горячо оспаривалась мыслителями и государственными деятелями самых разных направлений.
«Одно и то же чувство или учение могут в одно и то же время разделять все люди», – писал Уильям Уорбертон[47] в XVIII веке, критикуя зарождающуюся идею литературной собственности. «С таким же успехом можно было бы вознамериться лишить других возможности наслаждаться освежающим бризом»[48]. Эту метафору Уорбертона несколько десятилетий спустя перенял историк Томас Бабингтон Маколей: «Как только содержащиеся в книгах идеи оказываются придуманы, они становятся столь же доступными, как солнечный свет или воздух»[49]. Судья Верховного суда США Луис Брандейс[50] вновь выразил эту мысль в 1918 году: «Знания, установленные истины, концепции и идеи становятся, после добровольного сообщения другим, такими же свободными, как и воздух для общего пользования»[51]. Меморандум об авторском праве, подготовленный для законодателей, обсуждавших российский закон о цензуре 1828 года, трактовал факт публикации как «дар автора на благо общества, которому он обязан своим образованием и гражданством»; как и Джонатан Летем в конце своего полного плагиата эссе о плагиате: «Не пиратьте мои издания – лучше ограбьте мое видение. Название игры – “Отдай все”. Вы, читатель, можете читать мои истории. Они никогда не были моими изначально, но я дал их вам. Если у вас есть желание их забрать, возьмите их с моим благословением»[52].
Эти аргументы ударяют в самое уязвимое место авторского права. Все, что публикуется, становится публичной, общественной собственностью самым очевидным и необратимым образом – однако авторское право снова ее приватизирует. Что же привело к возникновению и институционализации такой парадоксальной идеи?
3
Патенты и привилегии в Италии эпохи Ренессанса
Интеллектуальная собственность, термин, впервые возникший во французском языке в конце XVIII века, стала всеобъемлющим обозначением цепочки пересекающихся правил, которые касаются торговых секретов, дизайна, публичности и конфиденциальности, а также основополагающих понятий авторских прав и патентов. Старейшими из них, если не считать соглашения об использовании знаков и символов торговцами со времен Средневековья, являются не авторские права, а патенты. Однако, поскольку первые важные патенты касались использования печатного станка, две основные области интеллектуальной собственности – права на созданные произведения и права на новые изобретения – имеют общую раннюю историю.
Патенты зародились не как права собственности, а как привилегии. Это важное различие: привилегия предоставляется патроном, тогда как собственность устанавливается законом. Однако все интеллектуальные собственности в современном мире имеют одну общую черту с привилегиями: в отличие от материальной собственности, они действительны в течение ограниченного времени и должны когда-нибудь истечь.
«Патент» происходит от средневекового латинского выражения litterae patentes, что означает «письма, лежащие открытыми» – лежащие открытыми, чтобы их могли прочитать все, не нарушая печати короля или другой облеченной властью фигуры. Как и litterae patentes, современные патенты – это публичные документы, предоставляющие предъявителю привилегию определенного рода. В прошлом патентное письмо могло давать право владеть имением, торговать или вести какую-либо деятельность. В настоящее время патенты, которые открыты для публичного ознакомления в библиотеках и онлайн-поисковых инструментах патентных бюро, дают владельцу контроль над изобретением или устройством. Патенты, древние и современные, всегда называют свой объект и указывают объем привилегии в годах и штат или юрисдикцию, в которой они действительны, – поскольку, несмотря на существование Всемирной организации интеллектуальной собственности (World Intellectual Property Organization, WIPO), патенты остаются привилегиями, ограниченными границами государств, в которых они зарегистрированы (и государств, заключивших с первым соответствующие договоры). Если ваше изобретение копирует лаборатория, находящаяся в Иране, а у вас нет на него иранского патента, то никаким нарушением это не считается.
Патенты не являются чем-то тайным. Несмотря на то, что они являются публичными фактами,
