Читаем без скачивания Обгон - Анатолий Алексин

Ценители тёзку не скрытно, а завышенно (так виделось и слышалось мне!) оценили. Но меня интересовали не столько они, сколько вопивший «Браво!» Лион.

«А кроме призов и букетов, что еще Лион ей преподносит? И что она в ответ преподносит ему? Чем одаривают они друг друга, когда остаются наедине? И остаются ли?» Неизвестность раздирала меня подозрениями и ревностью. Тревожная неосведомленность принуждает додумывать, рисует картины того, чего опасаешься. Тем паче, что мы дошли до порога совершеннолетия.

Как правило, ведущая исполнительница на сцене воздает должное аккомпаниатору или аккомпаниаторше. Тёзка этого не сделала… И ведь не придерешься: если сама избегает или стыдится похвал, зачем же меня под них «подставлять»? Лишь за кулисами она поблагодарила меня «за сопровождение». Сопровождают, как принято, королевских особ, императоров или больших начальников…

— Она меня в очередной раз искусно унизила, — пожаловалась я дома маме.

— Уверена, что она просто разволновалась — и забыла выйти на авансцену с тобой, взявшись за руки, как положено.

— Все гораздо хуже: нас с ней и в концерте столкнула судьба, от которой нет спасенья. А при столкновении не берутся за руки.

— Это не судьба, доченька. Это я…

— Ты?!.

— Надеялась, что репетиции вас сблизят. Даже в жизни многое делается «дуэтом»!

— На репетициях она доказывала, что мне надлежит под нее подстраиваться.

— Но аккомпаниатору и надлежит в какой-то мере подстраиваться, согласно композиторской партитуре.

— Я не хочу подделываться под тёзку. И вообще… Ты представляешь себе Рахманинова «сопровождением»?

Услышав, что я подстраиваюсь под Рахманинова, мама потянулась к своим лекарствам.

— Прости меня, доченька… я не имею права подавлять твои убеждения. И твою волю. Но в то же время…

Мама проглотила пилюлю и выпила капли.

Я испугалась:

— И ты прости меня, мамочка. Но и пойми…

Полностью понять меня, как я запоздало догадываюсь, ей было тяжко.

Не чересчур ли прилежно и невыгодно для себя я повествую о тех временах? Но коль уж взялась…

Настал долгожданный день, когда мне доверили не аккомпанировать за спиной у скрипки на очередном, особо авторитетном концерте, а самостоятельно сыграть прелюдию Скрябина.

Особости регулярно посещали «особую школу» и ее «особых» воспитанников…

— Чтобы исполнять Александра Николаевича Скрябина надо владеть мастерством, — не без гордости произнесла мама. — Получается, начинающего мастера в тебе уже разглядели!

Своих фортепьянных кумиров мама называла по именам-отчествам: Рахманинов был Сергеем Васильевичем, а вот Скрябин, соответственно, Александром Николаевичем.

— Сначала прелюдия… Если же потребуют — не вяло похлопают, а настоятельно попросят! — исполнить что-нибудь на «бис», — напутствовал мэтр, у которого я училась, — тогда тебе предстоит не просто раскланяться, а отважиться исполнить еще один шедевр: «Мазурку» Шопена. Я сказал «отважиться», так как «Мазурка» сверхпопулярна и как бы «заиграна», — исполнить ее надо так, будто до тебя ее никто еще не играл.

Когда мэтр вразумлял нас, своих учеников, он тоже напоминал мне чем-то «главную воспитательницу».

— Прелюдия… Мазурка… Тебе доверили общепризнанные творения! — воскликнула мама. — Вот видишь, рано ты опустила голову…

— А Лион в зале был? — прозвучал в антракте мой первый, обращенный к маме, вопрос. — Я на сцене видела только клавиши. А после от волнения ничего вовсе не видела: ждала попросят «Мазурку» на «бис» или нет.

— И ее попросили!

— А Лион был?

— Пришла Полина.

— Вместо него? Или от его имени?

— Ты придираешься… Она хлопала, подняв руки над головой.

— С головой у нее все в порядке: такой придумала план!

— Ты о чем?

— Она хлопала мне или тому, что ее план удался?

— Какой план?

— Заменить Лиона собой. Я ради него старалась…

— А я думала, что ради Скрябина и Шопена. И еще ради почти восторженно принимавшего тебя зала…

Но мне Лион был дороже Александра Николаевича Скрябина и Фредерика Шопена. И дороже всего благодарно внимавшего им и мне зала.

«Уж сколько раз твердили миру…» — так начинается одна из крыловских басен, упрекающая мир в его нежелании прислушиваться к мудростям и разумностям. А «уж сколько раз твердили» юной неопытности, что первая любовь лишь выдает себя за первую и последнюю, но последней редко бывает. Юность же предпочитает верить в миф о вечности первого, бушующего, чувства и принимает на себя все опасности этого мифа.

Осознаю сие ныне… Со значительным опозданием, как и многое другое, что привело к моему несчастью.

А после того концерта характер втолковывал мне: «Тёзка в очередной раз обошла тебя!..»

Примерно месяца через два или три мама сказала:

— Давай продолжим разговор, который был в день твоего концертного успеха. Я за это время сделала приятный для тебя вывод. Или даже открытие…

— Открытие?

— Для тебя очень важное.

— Но какое? — Я нетерпеливо соскочила с дивана.

— Полина не обращает на влюбленность Лиона ни малейшего внимания. Я наблюдала за ее реакцией на его букеты, на его громкие, а порой молчаливые восторги. Мне даже временами становилось его жалко. И, наконец, я пришла к выводу…

— До чего же ты доверчива, мамочка! — вскричала я. Она делает вид…

— Тогда, значит, она не только талантливая скрипачка, но и не менее талантливая актриса.

— Какого ты о ней высокого мнения! — обиженно воскликнула я. — Она не актриса… а просто умело хитрит.

— Я полагала, что готовлю тебе сюрприз…

— Этот сюрприз я давно разгадала. Между актрисой и мастерицей обманывать, изображать мнимое равнодушие или неприступность огромная разница!

— Давай переменим тему, — разочарованно предложила мама. — Договорились: я излишне доверчива. Но и ты не верь так настойчиво своему недоверию!

Мама потянулась за каплями.

— Успокойся, мамочка, успокойся…

Но слова не могли привести к покою.

И еще промелькнули годы…

Мы с тёзкой удостоились стать студентками

Консерватории, коя слыла одной из самых престижных в стране. Недоброе провидение, как я зафиксировала, продолжало нас сталкивать!

Сосредоточусь сразу на третьем курсе, когда тёзка прикатила в консерваторский двор на новенькой машине японского происхождения. И захлопнула за собой белоснежную дверцу так, точно в кармане или в сумочке хранила права не водительские, а некие предводительские. «Забыла, наверное, что авторы исполняемых нами творений передвигались по дорогам славы без автомобилей!» — резко, но про себя, одернула я тёзку. Или мне ее высокомерие превиделось? Тем не менее, вскоре моей бедной маме пришлось, мобилизовав все свои наискромнейшие сбережения и одолжив некоторые суммы у приятелей, приобрести для меня «Жигули». Подержанные…

Кто-то их долго в своих руках «подержал».

Ни в средней школе, ни в «особой музыкальной», ни в Консерватории не училась я, чудится, так старательно, как постигала вождение машины. По моей инициативе, но, естественно, на мамины деньги, автомеханик машину омолодил, перекрасив ее в такой же, как у тёзки, стерильно аристократический белый цвет. А главное, поменял металлическую нашлепку «Жигули» на куда более престижную «Фиат». Собственно говоря, родителем «Жигулей» итальянский «Фиат» и являлся. Хотя дети не всегда бывают достойны своих родителей…

При случае, я доказывала, что между «Жигулями» и моим «Фиатом» — непреодолимая разница. Как, например, между великим Пушкиным и его, не унаследовавшим Божий дар, потомком, который в некие времена опекал Московскую консерваторию. По официальному чину Пушкин едва дотянул до камер-юнкера, а бездарный потомок был генералом.

Громко бряцая своей, волочившейся по консерваторской лестнице, шпагой, генерал возвещал о себе в самый разгар музыкальных занятий. Эта история или легенда перемещалась в консерваториях из поколения в поколение.

Сомнительное было сравнение. Но меня очень тянуло доказать, что автомобиль мой от тёзкиного, по высокому итальянскому происхождению, не отстает от японского происхождения «Хонды». Я не упускала случая подчеркнуть, что в «Хондах» на земном шаре все подряд разъезжают, а на «Фиатах» — понимающие толк в машинах! Мне в самом деле начинало казаться, что старинное происхождение автомобиля, облагороженного новой «нашлепкой», перекрывало нуворишские данные «Хонды».

«Я сам обманываться рад!» — пушкинская строка порой успокаивала меня: «Ну, если сам Александр Сергеевич!» Мама с удовольствием именовала по именам-отчествам своих любимых композитовов, а я — своего любимого поэта.

На любовом стекле у меня болталась безымянная, но привлекавшая взгляды игрушка. А у тёзки на заднем стекле дрыгалась и кривлялась мартышка, показывавшая «нос» всем, кто, по моей формулировке, имел унижение за ней ехать. Я же сама принимала мартышкины насмешки прежде всего индивидуально на свой счет.