Предсказание смерти на миг повисло в воздухе, подобно табачному дыму. Уэллс зажал сигару между большим и указательным пальцами и отвел в сторону, словно изучая.
— Отвратительная штука, сэр, зато моя собственная, — заметил он наконец, как бы обращаясь к сигаре… и тут его взгляд, трезвый и холодный, встретился с моим.
— Можете шутить сколько угодно, — усмехнулся я, — но вы никогда не сделаете ни одного фильма, такого же свободного, вне всяческих рамок, как «Гражданин Кейн». Та расправа, которую «РКО» учинила над «Амберсонами» — только начало. Ни одна студия не позволит вам ставить фильмы до сорок шестого, а после, под давлением системы, вы настряпаете халтуры. Когда вы в «Леди из Шанхая» попробуете проявить инициативу, картину попросту отберут у вас и вырежут из нее целый час. Голливуд изгонит вас, вы уедете в Европу. Последние сорок лет жизни проведете, выпрашивая деньги, играя маленькие роли в чужих фильмах и отчаянно пытаясь ставить свои. Ваша карьера? Одиннадцать фильмов, включая «Кейна» и «Амберсонов».
— Похоже, я полнейший неудачник. Так зачем же я вам нужен?
— Потому что, несмотря на дураков, кусающих вас за ноги, и полное отсутствие поддержки, пара ваших фильмов просто гениальны. Подумайте, что бы вы могли создать, имей финансирование большой студии?
— Вы не опасаетесь, что если я пойду с вами, то никогда не создам тех гениальных произведений, о которых шла речь?
— Наоборот, я могу показать их прямо сейчас. Понимаете, я пытаюсь вытащить вас из альтернативной версии нашей истории. В нашем мире вы будете продолжать жить точно той жизнью, о которой я вам рассказывал. По-прежнему станете снимать фильмы, только для этого не нужно будет столько бороться и страдать. Вместо этого вы сможете снять десятки других картин, для которых в этой версии истории вы никогда не сумеете найти инвесторов. До того, как снимать «Кейна», вы хотели сделать «Сердце тьмы». Сейчас у нас 2048-й, однако никто так и не сумел снять приличный фильм по этой книге. Все складывается так, словно наш мир ждет вас. В 2048-м вас будут превозносить, а не издеваться над вами. Если останетесь здесь, проведете жизнь, словно в ссылке. Если так уж хотите быть эмигрантом, по крайней мере, будьте им в том месте и времени, где сумеете заняться любимой работой.
Уэллс отставил чашку с кофе, сбросил пепел в блюдце и положил сигару на его край.
— У меня есть друзья. Родные…
— Никого у вас нет. Родители умерли. С братом вы не ладите, с женой разведены и, между нами говоря, совершенно не интересуетесь дочерью. Большинство друзей от вас отвернулись.
— Только не Джо Коттен.
— Вам нужен Джозеф Коттен? Взгляните!
Я набрал номер клипа на экране и подвинул его Уэллсу. На экране возникло открытое кафе. Уличный шум, пешеходы в солнцезащитных шляпах, футуристические машины на мостовой.
Крупным планом сидящая за столиком пара: Джозеф Коттен в белых брюках и рубашке с распахнутым воротом и его жена Ленора.
— Привет, Орсон, — широко улыбаются они, после чего Коттен говорит прямо в камеру:
— Орсон, Детлев клянется, что покажет тебе этот клип. Послушай его: он говорит чистую правду. Здесь гораздо лучше, чем можешь представить. Честно говоря, я сожалею только о том, что прибыл в будущее, где нет тебя. Мне недостает тебя, Орсон.
Я остановил изображение.
— Другой охотник за талантами привез его в будущее четыре года назад.
Уэллс снова отхлебнул бренди и поставил стакан на нос Коттена.
— Если бы Джо заступился за меня, студия не посмела бы переснять конец «Амберсонов».
Теперь я понял, почему потерпели неудачу мои предшественники. На каждый мой довод у Орсона находился контраргумент. Его требовалось убедить на некоем подсознательном уровне. Такой способ — правда, крайне жестокий — у меня существовал, и сейчас приходилось применять его.
Я снял стакан с экрана.
— Мы еще не покончили с фильмами. Кажется, у вас проблемы с весом? Позвольте показать вам кое-какие снимки.
Первым шло изображение Уэллса в фильме «Чужой», где он достаточно тощ, чтобы на шее заметно выделялось адамово яблоко.
— Здесь вы в сорок шестом, все еще достаточно похожи на себя сегодняшнего. А это «Печать зла», десять лет спустя.
Распухшая глыба, небритая и потеющая. Одно фото за другим. Все более отвисшие, раздутые щеки, превращение ранее красивого лица в подушку жира, представительной фигуры в обрюзгший кошмар.
Я демонстрировал клип за клипом. На всех был Уэллс, ковыляющий по комнате: щеки подрагивают и трясутся при каждом слове монолога из какого-то европейского эпоса середины шестидесятых. Бесчисленные клипы Уэллса, сидящего на нелепых ток-шоу: брюхо свисает ниже колен, сигара зажата в пальцах правой руки, клочковатая борода не скрывает разжиревшей шеи и бесчисленных подбородков.
— К концу жизни ваш вес будет колебаться от трехсот до четырехсот фунтов. Точнее никто не знает. Вот фото актрисы Энджи Дикинсон, пытающейся сесть вам на колени. Но колен у вас нет. Смотрите. Ей приходится обнимать вас за шею, чтобы не соскользнуть. Вы не сможете ни дышать, ни двигаться, спина разламывается, почки отказывают. В восьмидесятых вы застрянете в автомобиле, и его придется распиливать, чтобы вас вызволить. Последние годы жизни вы займетесь съемкой роликов, рекламирующих дешевое вино, которое сами пить не сможете из-за полной потери здоровья.
Уэллс молча смотрел на снимки.
— Выключите это, — прошептал он, после чего надолго замолчал. Брови сведены, глаза — озера, полные презрения к себе. Но что-то подсказывало мне: он находит некое удовлетворение в этом унижении, словно увиденное им было всего лишь исполнением пророчества, произнесенного над колыбелью.
— Вижу, вы немало потрудились, — спокойно заметил он. Я понял, что близок к успеху, и подался вперед.
— Но все можно изменить. Наша медицина позаботится о том, чтобы вы никогда не стали жирной пародией на себя. Мы сохраним вам молодость и красоту на всю оставшуюся жизнь.
Уэллс передернул плечами.
— Я ослеплен вашим великодушием. Но что вам от этого?
— Очень многое. Не стану отрицать: мы не благотворительная организация. Вы сами не понимаете, как высоко ценимы в будущем ваши картины. Через сто лет «Гражданина Кейна» сочтут лучшим фильмом всех времен и народов. Одно известие о вашем появлении будет стоить миллионы. Люди хотят видеть ваши работы.
— Сейчас вы очень похожи на Джорджа Шефера, убеждающего меня приехать в Голливуд после «Войны миров». Я — гений, неограниченное финансирование, люди обожают мои фильмы!.. Но все кинжалы были наточены еще до того, как я спустился с самолета. Через три года Шефер выброшен на улицу, я — пария, а его преемник даже не желает посмотреть мой фильм. Утверждаете, что владельцы студий будущего превратились в святых?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
