Читаем без скачивания Повороты судьбы - Даниэла Стил

Погрузив чемоданы, Том открыл дверь для Мари-Анж, потом сел за руль и завел мотор. Пытаясь подбодрить девочку, он сказал:

– Твоя тетушка – хорошая женщина.

Девочка продолжала молчать. Она уже возненавидела свою двоюродную бабку за одно то, что ее увезли из родного дома и разлучили с Софи. Мари-Анж так хотелось остаться в Мармутоне!

Спустя примерно час, во втором часу ночи, Том свернул с шоссе на ухабистую проселочную дорогу.

Через несколько минут из темноты показались очертания большого приземистого дома. Мари-Анж разглядела две силосные башни, сарай и какие-то другие постройки. Все это настолько не походило на Мармутон, что ей показалось, будто она попала на другую планету. Пикап остановился возле дома, но никто не вышел их встречать. Том выгрузил из кузова чемоданы и вошел через черный ход в кухню. Кухня показалась девочке какой-то ветхой, и она неуверенно остановилась на пороге, словно опасаясь того, что может увидеть внутри. Тогда Том повернулся к ней и с улыбкой поманил рукой.

– Входи, Мари. – Он потерял половину ее имени. – А я пойду поищу твою тетю Кэрол, она собиралась тебя дождаться.

К этому времени Мари-Анж находилась в пути уже двадцать два часа и выглядела изможденной, глаза на бледном лице казались огромными. Услышав какой-то звук, она вздрогнула, посмотрела туда, откуда он донесся, и увидела, что из дверного проема, ведущего в тускло освещенную комнату, за ней наблюдает пожилая женщина в инвалидной коляске. Одиннадцатилетней девочке это зрелище показалось жутким.

– Надо же было додуматься явиться в таком платье на ферму! – сказала та вместо приветствия.

У нее были резкие, угловатые черты лица и глаза, немного похожие на глаза ее отца. Увидев, что бабка – инвалид, Мари-Анж испугалась.

– Ты нарядилась, как на вечеринку, – заметила женщина, и это прозвучало вовсе не как комплимент.

Мари-Анж знала, что Софи положила в ее чемоданы много «глупых» платьев вроде этого.

– Ты говоришь по-английски? – резко спросила женщина.

Мари-Анж могла только догадываться, что это и есть ее двоюродная бабка, но их пока никто не представил друг другу. Она кивнула, •

– Том, спасибо, что встретил ее.

Прежде чем уйти, работник ободряюще потрепал Мари-Анж по плечу. Он сочувственно посмотрел на нее. Будучи отцом и дедом, он мог понять состояние ребенка, которого увезли так далеко от дома, да еще и при столь трагических обстоятельствах. Несмотря на все попытки Тома подбодрить Мари-Анж, вид у нее был испуганный еще с тех пор, как она сошла с трапа самолета. Кроме того, Том знал, что Кэрол Коллинз – тяжелый в общении человек и далеко не самый подходящий опекун для ребенка. Своих детей у нее никогда не было, а дети ее друзей или работников ничего для нее не значили, она ими не интересовалась, даже никогда не пыталась с ними заговорить. И вот по иронии судьбы она на старости лет вынуждена была принять на себя заботы о ребенке. Том надеялся, что появление этой девочки хоть немного смягчит ее характер.

– Ты, наверное, устала, – сказала женщина, когда они остались одни. Девочка с трудом сдерживала слезы, она уже скучала по любящим объятиям Софи. – Можешь идти спать прямо сейчас.

Мари-Анж действительно устала, но еще сильнее, чем спать, ей хотелось есть. Она наконец проголодалась, но по иронии судьбы из всех, с кем Мари-Анж приходилось сталкиваться за последние сутки, только Кэрол Коллинз не предложила ей поесть, а попросить ее Мари-Анж побоялась.

– Тебе что, нечего сказать?

Женщина сурово посмотрела на нее, и Мари-Анж решила, что это намек на то, что она ее не поблагодарила.

– Спасибо, что позволили мне приехать, – сказала она по-английски грамотно, но с французским акцентом.

– Вряд ли у меня или у тебя был выбор, – равнодушно ответила Кэрол, – так что надо постараться извлечь из этой ситуации все, что можно. Ты будешь помогать мне по хозяйству. – Она хотела с самого начала расставить точки над i. – Надеюсь, у тебя есть с собой более подходящая одежда, чем это нелепое платье, – добавила она, ловко разворачивая свою коляску.

Кэрол Коллинз в юности перенесла полиомиелит, и с тех пор ее ноги были парализованы. Она, конечно, могла передвигаться на костылях, но предпочитала инвалидную коляску как менее унизительный и более эффективный способ. Она пользовалась ею уже более пятидесяти лет, в апреле ей исполнилось семьдесят. Муж Кэрол погиб на войне, и она больше не вышла замуж. Ферма раньше принадлежала ее отцу. Кэрол управляла ею довольно успешно, а после смерти брата, отца Джона Хокинса, ей удалось расширить владения за счет его участка. Мать Джона после смерти мужа снова вышла замуж и переехала, она была только рада, когда Кэрол предложила выкупить у нее ее долю. Таким образом, из всей семьи в живых осталась только Кэрол Коллинз. Она хорошо разбиралась в сельском хозяйстве, но совсем ничего не знала о детях.

Кэрол выделила Мари-Анж комнату для гостей. Сделала она это нехотя: несмотря на то что гости на ферме бывали очень редко и комната почти не использовалась, ей было жалко отдавать ее ребенку. Следуя за бабкой, Мари-Анж прошла через тускло освещенную гостиную и оказалась в длинном темном коридоре. Девочку одолевали усталость, тоска по дому и страх, ей приходилось постоянно бороться с собой, чтобы не разрыдаться. Комната, в которую ее привела Кэрол, показалась Мари-Анж голой и неуютной. На одной стене висело распятие, на другой – репродукция какой-то картины, как потом она узнала, Нормана Рокуэлла. На металлической кровати лежал тонкий матрас, поверх него – подушка и аккуратно свернутые простыни и одеяло. Кроме кровати, в комнате стоял узкий гардероб и маленький комод. Даже Мари-Анж было ясно, что здесь некуда будет сложить вещи, которые она привезла в своих огромных чемоданах, но девочка решила, что подумает об этом утром.

– Ванная в конце коридора, – сказала Кэрол. – Она у нас одна на двоих, так что не занимай ее слишком долго. Впрочем, думаю, ты еще мала, чтобы засиживаться перед зеркалом.

Мари-Анж кивнула. Ее мать любила не спеша принимать ванну, а когда они собирались в гости, она подолгу сидела перед зеркалом, накладывая макияж.

Мари-Анж нравилось за ней наблюдать. Но Кэрол Коллинз не пользовалась косметикой, она носила мужские рубашки и джинсы, коротко стригла ногти, ее седые волосы тоже были коротко подстрижены. По мнению Мари-Анж, она выглядела просто мрачной „старухой.

– Надеюсь, ты умеешь стелить постель? Если нет, придется научиться, – сказала Кэрол без малейшей теплоты в голосе.

Девочка кивнула. Софи научила ее стелить постель, хотя это получалось у нее не очень хорошо, и Софи обычно ей помогала. Робер, бывало, шутливо жаловался, что ему приходится стелить свою постель самостоятельно.

Дальние родственницы довольно долго смотрели друг на друга, потом Кэрол прищурилась, оценивающе разглядывая девочку, и заметила:

– Ты похожа на своего отца в детстве. В ее голосе и на этот раз не слышалось теплоты, иМари-Анж начала понимать, что имел в виду отец, называя Кэрол злобной и мелочной старухой. Ей самой двоюродная бабка показалась холодной, неприветливой и несчастной, девочка подумала, что, возможно, это из-за ее инвалидности. Однако вежливость не позволяла ей приставать с расспросами. Мари-Анж знала, что мама хотела бы, чтобы она вела себя как воспитанная девочка.

– Я не видела твоего отца с тех пор, как он уехал во Францию. Мне всегда казалось, что это глупость – уезжать, когда на ферме полно работы. После отъезда Джона его отцу пришлось нелегко, но Джону, видно, было наэто плевать. Как я понимаю, он поехал во Францию, чтобы жениться на твоей матери. – В голосе Кэрол слышалось осуждение.

У девочки возникло ощущение, что ей полагается извиниться, но она не стала. Она теперь понимала, почему папа уехал в Париж. Дом на ферме подавлял своей мрачностью, а его тетку при всем желании нельзя было назвать дружелюбной. Кэрол Коллинз разительно отличалась от матери Мари-Анж – живой, дружелюбной, веселой, женственной и очень, очень красивой. Неудивительно, что Джон отправился во Францию, чтобы ее разыскать, особенно если в Айове все женщины такие, как эта. Будь Мари-Анж постарше, она бы поняла, что Кэрол Коллинз – в первую очередь очень несчастная женщина. Жизнь обошлась с ней жестоко, еще в юности сделав калекой, а через несколько лет после этого отняв у нее мужа. У нее было очень мало радостей в жизни, и ей нечего было дать ребенку.

– Я тебя разбужу, когда проснусь, – предупредила Кэрол. Мари-Анж, конечно, хотелось знать, во сколько ее разбудят, но спросить она не посмела. – Поможешь мне готовить завтрак.

– Спасибо, – прошептала девочка. У нее выступили слезы, но старуха, казалось, этого не заметила. Она молча развернула кресло и укатила. Мари-Анж закрыла дверь, села на кровать и заплакала. Наконец она встала и принялась застилать постель. Порывшись в чемоданах, она нашла ночные рубашки, аккуратно сложенные Софи. Рубашки из тонкого хлопка, купленные, как и все ее вещи, в Париже, были украшены кружевом, которое Софи сама сплела своими старческими узловатыми пальцами. Мари-Анж интуитивно чувствовала, что Кэрол Коллинз никогда не видела ничего подобного, хотя вряд ли ей они понравятся.