Но все это не оказывало воздействия на дитя. Совсем никакого.
Мальчишка лежал себе, потихоньку ворочаясь, двигая покрытой тонкими волосиками головой, дергая ножками и медленно поводя ручками. Его глаза были открыты. Они очень внимательно смотрели на столпившихся в проломе мужчин. У новорожденных младенцев не бывает подобного взгляда. А этот к тому же еще и не плакал, не кричал. Его ротик, всего-то с бусину размером, оставался плотно закрыт.
— Ничего не выйдет, Кулвок, — сказали шаману. — Каким образом он до сих пор жив? Все равно вот-вот умрет…
— Гляньте, какого он цвета! Да он уже мертв, это на самом деле просто судороги какие-то…
— Нет, он глазами двигает! Смотрите — моргает!
— Мало ли как может дернуться мертвое тело?
Жар, произведенный руками Кулвока, между тем остывал. К его ладоням и пальцам в перчатках подбирался холод. И только в кончике пальца, где было пятно давнего шрама, внезапно пробудилась чувствительность. Его словно заново обожгло.
Это ощущение длилось очень недолго и сразу пропало.
Однако Кулвок знал, что ребенок продолжал жить. И даже понимал, почему он живет. Для него это было более чем очевидно.
У мальчика была серебристо-белая кожа, немного темневшая на веках, на губах, в складках ушей и в паху. И волосики на голове были белыми-белыми, точно тень от дымка на снегу.
А глаза оказались зеленовато-синими. Цвета ледяных глубин айсберга, плывущего в океане.
Драконье дуновение застигло его на самом пороге рождения. Оно убило всех остальных, не исключая и его мать. Но успел вмешаться какой-то бог или дух, мимолетно вздумавший позаботиться о человечестве. И защитил его, устроив так, что драконий мороз не убил это тельце, но лишь претворил каждую его частицу.
Кулвок отступил прочь и произнес тихо, но со всей твердостью:
— Мальчик не умер. И не собирается умирать. Он будет жить. Он ниспослан нам, он нам доверен. Хотя я отчаиваюсь понять, почему избрали именно нас. Может, чтобы мы могли отработать свои преступления и грехи… — Кимолаки слушали своего шамана, утратив дар речи. Кулвок же продолжал, возвысив голос: — Или вы не видите, кто перед вами? Сегодня родился герой! Тот самый герой!
Часть вторая
За время короткого лета низкорослые деревца и кусты украсились бледно-золотым пухом. На них созрели плоды цвета огня и закатных небес.
В ручьях и озерах можно было вволю черпать каменного окуня и лосося.
Трава и лишайники покрыли землю зелено-бурым нарядом.
Как обычно, ватага Ненкру откочевала к травяным луговинам у великого озера Слез, поставила шатры из оленьих шкур и поселилась в окружении женщин и детей. Женщины собирали горькие семена трав и пекли хлеб, что удавалось делать лишь летом. Срывали плоды, делали уксус и мариновали в нем другие плоды. И вволю питались олениной и тюленьей печенкой.
Благодать длилась неполных три месяца. Ей предшествовал подъем солнца по небосклону да ледолом, происходивший с оглушительным гулом и грохотом. А завершить лето могла всего одна-единственная ночь ледяных ветров и внезапного снегопада.
Кулвоку временами казалось, что он переживал приятное сновидение. Хотя, конечно, и глупое.
Прежде он в определенной степени не любил лето. Оно казалось ему чем-то вроде ложного обещания ветреной женщины. Такой, которая внезапно обрушивает на тебя оглушительное счастье и ведет себя точно влюбленная. А потом без особого предупреждения вдруг предает и бросает тебя. Ты же, недоумок, все ждешь ее возвращения и радуешься ему. Уже не веришь ее клятвам и сладким речам — а все равно ждешь…
Теперь у Кулвока был Анлут, так назвали мальчишку. И что для Анлута значило лето, Кулвок толком не знал. Что значило для него человечество, в том числе сам Кулвок?.. Так или иначе, Кулвок нечаянным образом стал Анлуту отцом, а жена шамана, Нуямат, была удостоена звания матери. Ибо Анлуту, только-только появившемуся на свет, нужны были родители. Всякому ребенку необходима женщина, чтобы о нем заботиться, и отец, который отправится ради него на охоту. Нужны ли они были Анлуту? Ему ведь не потребовалось ни исцеления, ни теплого молока.
Может, он вполне обошелся бы и без пророческих слов, которыми Кулвок сопроводил его вступление в приемную семью людей-лис. Герой. Герой…
С тех пор минули несчетные тысячи ночей пятнадцати зим и близилось к концу шестнадцатое лето. Новорожденный стал подростком, потом юношей и наконец мужчиной. Героем, родившемся от плоти и льда.
Он был рослым, как самые высокие мужчины племени, прямым и поджарым, крепким, как камень, и гибким, точно ивовый прут. Как положено мужчине, он выучился охотиться и рыбачить, чинить оружие и снасти, рубить ледяные кирпичи и строить из них башенки для жилья, возводить два этажа и подвешивать прочные лесенки из моржовых канатов, чтобы подниматься в спальные помещения.
Анлута отличала неизменная вежливость. С женщинами, будь они молоды или стары, он разговаривал как умный и добрый сын — с матерью. К мужчинам он обращался почтительно, как к старшим братьям. Даже к самым глубоким старикам. Может, это было не самое подобающее обращение, но и придирок не вызывало.
Кулвок, как приемный отец, нарек парня Анлутом, что попросту означало «человек из племени Лута».
В самый первый раз увидев младенца, Нуямат пронзительно завизжала. Но визг тут же прекратился, ибо Кулвок сурово заявил ей:
— Он был послан нам, чтобы мы его вырастили. Поступай с ним, как женщины поступают со всяким новорожденным. Только перчаток не снимай, прикасаясь к нему. Жена Иноро еще кормит молоком своего последнего малыша. Она будет наливать немного в кувшин, и ты станешь кормить мальчика через трубочку, которую я тебе смастерю. Если в чем-либо усомнишься, спроси меня. Если меня не будет дома, пусть все идет своим чередом. Он выживет даже и без должной заботы. Так, по крайней мере, я думаю. Он ведь блаженствовал, лежа голым на льду.
— Но что он такое? — испуганным шепотом осведомилась Нуямат.
— Ребенок, — коротко ответил Кулвок.
— Но…
Однако он уже рассказал ей все, что от нее требовалось, и повторяться не собирался. Он просто положил младенца — а тот по-прежнему не кричал и не бился, но зато выглядел странно собранным и осмысленным — на меховое покрывало нижнего ложа, ибо тогда они еще жили в одноэтажной ледяной башенке, и отрезал:
— Делай, что сказано!
Так что особого выбора у Нуямат не было. Да она никогда позже и не возражала.
Можно ли сказать, что они в полной мере привыкли к Анлуту? Нет, нельзя. Лучше выразиться так: они стали привыкать к его непривычности. А когда он вырос, повзрослел и должен был приступить к мужским наукам, его стали учить вместе с другими мальчишками.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
