редакций.
Возникает церемониал прохождения в литературу, неписаный регламент для писательской аспирантуры, которая делилась на две категории: 1) студенты императорского и Васэдаского университетов и 2) не-студенты.
Первые, поступив в университет, начали работать в рукописном журнальчике, потом по рекомендации старших коллег являлись к одному из кончивших этот университет мэтров с просьбой принять в ученики. Ученичество длилось до памятного дня, когда мэтр, перестав выправлять их рукописи, выдавал пропуск на страницы центрального литературного ежемесячника.
Вторым, не-студентам, приходилось тратить больше энергии. Их путь проходил через переднюю мэтра в буквальном смысле слова.
Литературные юноши эпохи Мэйдзи (1868–1912), имея за пазухой рукопись, стучались в ворота крупных мастеров, становились их учениками, носили им воду, кололи дрова и, поселившись в комнатушке рядом с передней, проходили учебу. Они давали учителю свои рукописи, чтобы он исправил их кистью, омоченной красной тушью, и затем становились литераторами.
Посредством этой патриархальной, сохранившей этикет феодальной эпохи, семейной связи между учителем и учеником выдвигались в литературу молодые писатели.
Из статьи критика Кандзаки Кийоси[35] о мэйдзийской литературе в журнале Синсьосэцу.
Принадлежащий к категории непривилегированных и ставший в начале XX века одним из первостатейных мэтров – Хасэгава[36] действовал следующим образом.
Первый роман он выпустил не под своим именем – на обложке стояло имя его учителя. Обложку его второй книги украшает то же имя, но на фронтисписном листе, рядом с псевдонимом мэтра Цубоути[37], было как бы украдкой поставлено имя автора. И только с третьей книги Хасэгава перестал пользоваться маркой своего наставника.
Главными воротами славы в первое время был ежемесячник Друг народа[38]: тот, чья вещь попадала в новогодний или августовский номер, становился полноправным мэтром, т. е. «известным писателем». Понятие «известный» изображается комбинацией двух иероглифов: имеющий имя[39]. Получивший имя сейчас же выезжал из передней шефа и, сохраняя в отношении его вассалитет, заводил собственный штат литературных мальчиков.
По мере увеличения числа мэтров растет суета внутри клана литературы. К концу девяностых годов дерево клана становится очень ветвистым. Вместо трех групп, бывших вначале, приходится уже запоминать наизусть следующий список:
группа «Друга народа»
« мэтра Одзаки
« » Юкита[40]
« » Хироцу[41]
« » Китамура[42]
« «Красных ворот»
« Васэда
« Сэндаги[43]
« Нэгиси[44].
Четыре последних группы носят имена кварталов. Изучающему японскую литературу надо иметь на столе справочник-путеводитель по Токьо.
Наиболее влиятельной была группа «Красных ворот», состоявшая из дипломированных словесников – ядра литературного клана.
Когда в парламенте начались первые кошачьи концерты-драки (в храме японской конституции на столике у каждого депутата стоит увесистая дощечка, на которой написано имя; эти дощечки весьма эффективно используются при рукопашных дебатах), когда депутаты из адвокатов и публицистов стали выступать против клановых кабинетов, в сфере литературы тоже возникает оппозиция.
Группа юношей, которым не привелось попасть в университеты, которым не хотелось таскать воду для профессоров и кандидатов филологии, начинает выпускать журнальчик под лозунгом Долой клан ученых людей в литературе![45], где публикуется декларация:
Господам профессорам и кандидатам!
В литературном мире нет деления на благородных и плебеев, старых и молодых.
И аристократ с придворным чином, и голый студент спорят между собой за первенство на основании своих творений.
Но у нас уже завелось так, что некие почтенные учителя, некие профессора хвастливо подписывают свои произведения учеными титулами как торговыми марками. Разве это не смехотворно?
Разрешите задать вам, господа, вопрос!
Неужели вы, почтенные учителя, не можете привлечь к себе читателей без золотой вывески?
Если это так, то вы поистине смешны.
Просим отныне прекратить эти жульнические вывески, рассчитанные на то, чтобы поразить дураков.
Эта вылазка была подстроена обитателями квартала Васэда, где находился частный университет, конкурирующий с императорским и не имевший права давать своим абитуриентам звания кандидата наук. Васэдаская группа славилась своей крепкой сплоченностью. Недаром сложилась поговорка, которую цитирует Пэрис – бывший секретарь английского посольства в Японии – в своем романе[46]:
«Императорский университет создает министров, университет Кэйо – деньги, а Васэдаский – друзей»[47].
Внутриклановая цеховая сплоченность между мэтрами и подмастерьями считалась моралью сословия литераторов Бунсидо[48], от слов: бунси (литератор) и до (путь). На Бунсидо покоилась система олигархии мэтров и кланизма.
Критик Хирабаяси[49], умерший несколько лет тому назад в Париже, писал:
Каким был до сих пор литературный мир?
Вертикально он составлялся из связей между мэтрами и учениками и связей по альма-матер, а горизонтально – из товарищеских протекций.
Печатные органы, где публиковалась продукция мэтров, были строго ограничены.
Выйти в литературу означало занять один из уголков в этих журналах на основе товарищеских протекций или связей между учителями и учениками.
В этом мире литературы царила своеобразная надмирная атмосфера. Внутри группы царствовали семейная сплоченность и теплая дружба. И в этой оранжерейной атмосфере выращивалась специфическая система морали литераторов – Бунсидо.
Территория литературы мэтров в первое время ограничивалась университетскими кварталами. Затем в орбиту влияния вошли пригородные районы Токьо, где в недорогих съемных особнячках разместилась передовая прослойка интеллигенции – чиновники и саларимены[50], кончившие университет, и свободные профессионалы. Следующий этап: новая литература заводит колонии: мэтров начинают читать учащиеся провинциальных техникумов и гимназий. Рост территории внес дополнения в систему «вертикальных связей», так как выход в литературу через переднюю учителя или университетский коридор был доступен только тем, кто находился в самом Токьо.
На помощь провинциалам выступает почтовое ведомство, литературные ежемесячники учреждают специальный отдел так называемых бросаемых писаний (бросаемых в почтовые тумбочки на улицах) для помещения литературных опытов провинциальных аспирантов. В качестве жюри приглашаются старшие мэтры, которые отбирают вещи для печатания и сопровождают их трехстрочными оценками. От резолюций мэтров зависела дальнейшая биография авторов: получивший несколько раз пятерку садился в поезд и ехал в Токьо.
В последние годы эры Тайсьо (1912–1926) ведущим журналом становится ежемесячник Новое течение (Синтьо)[51]. В 1923 году на страницах журнала возникает новый орган власти мэтров, так называемый гаппьокай[52] – «собрание для коллективных оценок».
Редактор журнала Накамура Мурао[53], сам писатель, в начале каждого месяца приглашает перворазрядных мэтров в ресторан «Кайракуэн», что в квартале Коисикава[54], и предлагает всем собравшимся высказываться о произведениях, опубликованных в только что вышедших номерах журналов. Протоколы этих гаппьокаев публикуются в следующем виде, – привожу текстуально попавшиеся под руку отрывки:
Из 10-го гаппьокая (№ 3 журнала за
