Читаем без скачивания Мой Кент - Н Бомж

К двенадцати годам, когда маме было чуть меньше тридцати, Люся стала интересоваться причиной их материального благополучия, но мама всячески уходила от ответа.

Люсе не исполнилось и тринадцати лет, когда случилось то, что мама по-видимому спланировала заранее.

Сначала мама, несмотря на строжайшее табу, устроила так, что Люся, как бы невзначай, увидела то, чем занимается мама с мужчинами в своей комнате. Люсю удивило не то, что она увидела, она уже знала об этом от подруг и из заграничных иллюстрированных журналов, а то, что этим занимается именно ее серьезная и строгая мама, ее первый и основной источник познания окружающего мира, ее любимая, авторитетная мама.

Сначала Люся была потрясена, но мама вкрадчиво и ненавязчиво смогла убедить Люсю, что ничего страшного в ЭТОМ нет, что это обычное дело и что их материальное благополучие зиждется именно на этом, что в обычных семьях главы семейств тоже фактически платят своим женам за ЭТО, и т.д., и т.д.

Потом появился, как сказала мама, доктор, лет за сорок, пахнувший как парфюмерная фабрика. В присутствии мамы, он осмотрел ее, раздетую догола, дал выпить какую-то безвкусную жидкость, от которой Люся почувствовала небольшое головокружение, легкость и полную раскованность. Потом "доктор" слюняво целовал ее едва наметившиеся груди, ласкал и целовал гениталии, и наконец все ЭТО произошло втроем на кровати под ласковое воркование и с участием мамы.

Некоторое время спустя, периодически появлявшегося "дядю", Люся с мамой уже обслуживали вдвоем. Особого удовольствия это Люсе не доставляло. На место постепенно ушедшей эйфории познания запретного, пришла, поглотившая Люсю целиком, лютая ненависть к матери.

Она не покидала ее ни днем, ни ночью, и Люся решила, как только представится возможность, уйти от нее.

Такая возможность представилась примерно через полгода, когда Люсе удалось познакомиться с человеком лет под шестьдесят, без ведома матери. Он привел ее в однокомнатную квартиру, которая то ли принадлежала ему, то ли он ее снимал, и Люся сказала, что хотела бы остаться в ней насовсем, чем повергла его в неописуемое замешательство.

Он было начал ее уговаривать, но ее горючие слезы и настойчивость заставили его мучительно задуматься.

Он поверил ей. Поверил, что она ненавидит мать и понял почему. Поверил и понял, что это не временный каприз избалованной девчонки, и взвалил на себя эту непосильную и, в известной степени опасную, обузу. Несколько дней она провела в этой квартире.

Убеленный сединами поклонник "клубнички" предложил ей переехать в другой город, так как мать ее разыскивала, но Люся наотрез отказалась.

Она ласкала и ублажала своего незадачливого любовника всеми известными ей от матери способами, и наконец он сдался.

Он, или кто-то по его поручению, позвонил Люсиной маме и предложил ей прекратить поиски и всякие попытки вернуть дочь домой, в противном случае звонивший приложит максимум усилий, чтобы Люсина мама предстала перед судом за растление малолетней, и что процесс будет громкий, скандальный и освещаться прессой.

Проблем с матерью больше не было. Преданный покровитель перевел на нее квартиру и оформил прописку, своей любовью особо не докучал, предоставляя ей полную инициативу в столь щекотливом для его возраста деле.

Он предупредил, чтобы она ни в коем случае не устраивала в квартире никаких вечеринок и сборищ, но это предупреждение было излишним, рано повзрослевшую Люсю эти игры не интересовали.

- Ну что, сэр Ланселот, вы довольны моей исповедью? - она раздавила в маленькой фаянсовой салатнице, заменявшей мне пепельницу, американскую сигарету, запах дыма которой напоминал мне запах Кашгарской анаши, - или последует тривиальное "а что дальше"?

- Ладно, уж не буду тебя больше мучать, договор был о самом ПЕРВОМ разе. Теперь моя очередь.

- Вообще-то я не любопытна. Может именно благодаря этому я имею эту хорошо оплачиваемую работу. Отсутствие любопытства оплачивается зарплатой, равной зарплате ректора нашего института.

- Ты еще и учишься?! - с искренним изумлением спросил я.

- Да, в медицинском, - явно наслаждаясь моим изумлением ответила она, - и что еще более удивительно, несмотря на то, что перешла на четвертый курс, не имею ни одного хвоста!

- Вот это невеста! Мечта.

- Да уж, специально из кожи лезу, чтобы таскаться с авоськами по магазинам, торчать у кухонной плиты и стирать носки с запахом Пошехонского сыра.

Она наконец сделала мне укол, распаковав новый шприц.

За окном уже занимался рассвет.

Под впечатлением Люсиной исповеди передо мной возникла моя НЕЖНАЯ ПЕРВАЯ ЭЛЬЗА, и с ее образом я провалился в сон.

Когда я проснулся был уже день и сквозь опущенные шторы пробивались лучи солнца. От ночной феи остался слабый аромат французских духов.

Я встал, опираясь на левую руку, подошел слегка шатаясь к окну и отодвинул шторы. За окном ослепительно сияло солнце и было все так, как полагается во второй половине мая.

Открыв свой крошечный холодильник я с некоторым трудом сделал пару бутербродов с маслом и колбасой, поставил чайник на электроплитку - на кухню идти не хотелось, там обязательно кто-нибудь ошивается, общежитие есть общежитие, хоть и семейное, в восьми комнатах двадцать один человек не считая Женьки Баранова.

Пришел вчерашний доктор, среднего роста, лет тридцати двух, с короткой стрижкой, в джинсовом костюме и дорогих фирменных кроссовках. Его сопровождали большой армированный металлом кейс с хитроумными замками и та же пожилая медсестра, лицо которой выражало тысячелетнюю мировую скорбь по всем ходящим путями неправедными.

Медсестра молча, без суеты, без лишних движений разбинтовала мою руку, скомкав бинты спрятала их в заранее приготовленный новенький полиэтиленовый пакет, положила его в свою сумку и распечатала свежий бинт. Доктор, засучив рукава, протер руки спиртом (умывальника в комнате не было, а светиться в коридоре он видимо не счел необходимым) и внимательно осмотрел рану.

По всему было видно, что он остался доволен осмотром, похлопал легонько по моей кисти, сказав, что все будет нормально и уступил место Мировой Скорби. Надо было видеть, как она меня забинтовывала - начала с руки, перешла на туловище, потом опять на руку, и все это быстро, не туго и не слабо - профессионал высшего класса. Мне показалось, что даже доктор любовался ее работой.

Откуда-то появился небольшой элегантный прибор для приготовления биологически активной воды, доктор обстоятельно объяснил, как им пользоваться и продемонстрировал, налив в него воды из чайника.

Все было очень просто, тем не менее вместе с прибором он оставил отпечатанную на машинке инструкцию.

Потом они оба ушли, пообещав на прощанье заглянуть через пару дней.

Да, подумал с горечью я, если бы в Афгане ребята имели такой сервис.

Я немного почитал невероятно скучнейший новый роман Вел-Бомжа и даже не заметил как заснул.

Меня разбудил Юрка. Он пришел вместе со своей женой, ненаглядной Бертой Францевной.

Юрка женился года четыре тому назад. Он увел Берту из мощного еврейского музыкального клана, был шумный скандал, что же вы хотите: какой-то гой, да еще бывший воспитанник детского дома.

Еще не старого Франца Менциковского чуть инфаркт не хватил, но упрямая серая мышка Берта оказалась непреклонной, как риф в бушующем проливе.

Сейчас у них была уже трехлетняя дочь Зина, названная так в честь Бертиной бабушки, единственного человека, который не отвернулся от нее после скандального замужества.

Маленькая Зина уже немного играла на пианино, и Берта частенько брала ее с собой в школу, где она работала преподавателем музыки. До сих пор Берта была влюблена в Юрку. Когда она на него смотрела, она вся буквально светилась, как новогодняя елка.

Они принесли с собой две сумки с продуктами, Берта, скинув свой плащик горчичного цвета, сейчас же загремела немногочисленными моими кастрюльками и, прихватив из сумки пакеты, умчалась на кухню.

Юрка присел на стул, придвинулся с ним поближе к кровати и, достав из внутреннего кармана пиджака пакет перехваченный резинкой, наклонившись ко мне сказал вполголоса:

- Здесь твои пять штук и на днях принесу ордер на двухкомнатную квартиру на Есенинском бульваре. На твою работу (сторож на стройке) позвонили и сказали, что у тебя бытовая травма.

Он был как всегда уверен в себе. "Посмотрел бы ты не себя там, в лесу", - подумал я, но возбуждающе радостное ощущение того, что у меня теперь будет квартира в хорошем районе, да еще бабки - целых пять тысяч, охватило меня целиком и даже рана казалась теперь пустяковой царапиной, не стоящей внимания.

В распахнутую ногой дверь влетела Берта, неся на прихваченном у кого-то подносе дымящуюся тарелку с пельменями, мелко порезанную селедку, посыпанную сверху колечками лука и обильно политую постным маслом, тонко, очень тонко, как только умеет делать Берта, нарезанный сервелат, обрамленный редиской и целую вязанку зеленого майского лука. Особняком гордо возвышался граненый стакан со сметаной и стоящей в ней вертикально чайной ложкой.