России не возвращаются.
— Это сильное преувеличение.
— Вы, наверное, окружены советскими агентами.
— Возможно, но я этого не думаю. меня провалы бывали чрезвычайно редко. Кроме того, я никому из своих подчиненных о вас не скажу.
— А из ваших начальников?
— Они умеют хранить и не такие секреты.
— «И не такие»? Согласитесь, что для меня этот секрет имеет некоторое значение.
— Мы заплатим очень хорошо. Так как же?
— Я вам дам ответ через две-три недели. Мне надо съездить в Италию. Не «по делам», а так, чтобы отдохнуть.
— Ждать не очень удобно ... Конечно, если у вас лихорадка ... Она ведь не затяжная?
— Нет, ничего серьезного нет. Я здоров. Просто отдохну в Италии. Люблю греться на солнце.
— Как змеи, — пошутил полковник. — Вы куда поедете?
— ещё не знаю, верно, во Флоренцию, — небрежно ответил Шелль. Он собирался на Капри. — Я там приму решение.
— Что же вас, собственно, удерживает?
— Мне просто надоело наше ремесло.
— Вот как? Так вы мне дадите ответ не позднее чем через две недели?
— Если я откажусь, то пришлю вам телеграмму уже через несколько дней. Во всяком случае, я повидаю вас ещё до моего отъезда. По другому делу.
— Не о вас? — спросил полковник, насторожившись.
— Нет, об одной даме. Сейчас об этом говорить не стоит... А этот советский изобретатель хочет уехать из СССР?
— Он ненавидит советскую власть.
— А не донесет ли он на меня первый?
— Вы примете меры. Я знаю, что дело трудное. Иначе я не ассигновал бы на это больших денег, — многозначительно подчеркнул полковник. — Вы убедите его уехать.
— Конечно, это соблазнительно. Как зовут этого ученого?
Полковник закурил новую папиросу. «Нет гарантии, что он не будет их двойным агентом, — сказал себе он. — Но гарантии не будет, к кому бы я ни обратился. Все же можно почти с уверенностью сказать, что этот не донесет. Ему и невыгодно, тогда он был бы конченным человеком! И по всему, что о нем известно, не донесет».
— Как же я могу рисковать чужой жизнью, когда вы ещё не дали мне ответа?
— Вы прекрасно знаете, что такой риск неизбежен. К кому бы вы ни обратились, вы ведь должны будете сообщить имя, и вы не можете быть уверены, что этот человек не донесет. А вот я не донесу. Каков бы я ни был, у меня есть свой кодекс чести. Так сказать «Бушидо» японских самураев, — хмуро сказал Шелль. В глазах у него что-то мелькнуло. («При случае может быть страшен, самурай», — отметил полковник.) Или, чтобы говорить менее пышно, знаете, есть такие горничные, которые бросают службу. в доме, если видят, что от них прячут деньги. Так и я не служу, если мне не верят. Да мне и необходимо знать все о нем. Я всегда начинаю с того, что долго, часто думаю о предстоящей задаче, о людях, с которыми придётся иметь дело. Мне необходимо знать все об этом ученом.
— Да я сам почти ничего о нем не знаю... Его зовут Николай Майков, — сказал, ещё помолчав, полковник. — Я произношу правильно? Добавлю, что его открытие ни малейшего военного значения не имеет. Оно относится к продлению человеческой жизни, или к чему-то в этом роде.
— Зачем же вы его вывозите?
— Разве вам не хочется продлить свою жизнь? — спросил, смеясь, полковник. — Нам тоже хочется. Если вы его вывезете и если его открытие серьезно, то оно во всех подробностях будет опубликовано в научных журналах. Таким образом, русским от него будет не меньше пользы, чем нам и чем всем другим. А вреда не может быть решительно никому.
— Почему же советское правительство само не публикует открытия своего ученого?
Полковник пожал плечами.
— Как мне сообщили, по разным причинам. Во-первых, этот ученый там на очень плохом счету, он несколько раз сидел у них в тюрьме. Во-вторых, его взгляды вообще как будто как-то противоречат их философии, не то Марксу, не то Мичурину, не то научным концепциям самого дяди Джо. В-третьих, они считают его идиотом или сумасшедшим и денег ему не дадут, он к ним и не обращается. Впрочем, я знаю об его открытии ещё меньше, чем о нем самом, да если б и знал, то, верно, ничего не понял бы. Но один наш очень известный и влиятельный биолог сообщил в Вашингтоне, что, по его сведениям, открытие этого русского имеет огромное значение и в надлежащих условиях могло бы дать головокружительные результаты. Мне поручили попробовать помочь ему. Это действительно не входит в мои обычные занятия.
— Всякое бывало. У западных стран было с Россией долгое соревнование в деле вывоза немецких ученых: кто больше вывезет и каких по важности. Тут, вероятно, тоже без разведки не обходилось. А может быть, у вас и вообще были бы рады конфузному для Советов происшествию? Я прекрасно понимаю.
— Вам нечего понимать. («Тут нечего понимать или вообще?» — спросил себя Шелль.) И я уже сказал вам, что мы только защищаемся. Первыми неприятностей никогда не делаем... По получении вашего ответа я сообщу вам все что знаю. А там будет видно, после первого опыта совместной работы. Я отлично знаю, что вы на этого Майкова не донесете. Вы и не способны на это, это было бы очень низким делом, и для вас никак невыгодным: мы об этом тотчас сообщили бы всем возможным работодателям. Говорю так, просто к слову. Прекрасно знаю, что на вас можно положиться... А что же вы будете делать, если бросите разведку? — спросил он, хотя это ему было неинтересно.
— Я начинаю приходить к мысли, что мог бы зарабатывать столько же и даже больше гораздо менее опасной работой.
— Что же, вы станете маклером или лавочником?
— Маклером или лавочником едва ли. В молодости я хотел стать писателем.
— Это видно. Вы говорите очень литературно.
— Литературно говорят не писатели, а адвокаты. А теперь этого стали требовать и от разведчиков. По мнению новой школы, хороший разведчик должен быть блестящим causeur-ом[4], говорить обо всем о чем угодно и ни единым словом не проговариваться. Стараюсь приноравливаться. Писателем же я не стал из-за отсутствия таланта.
— Отчего же вам не закончить карьеру разведчика блестящим делом?
