Читаем без скачивания Феникс в полете - Шервуд Смит

– Я вернусь, – хрипло пообещал он и вышел из комнаты, держа в руке сверток.

Она полежала еще минуту, собираясь с духом, потом села и посмотрела на труп.

Как бы ни ненавидела она Семиона, вид его обезглавленного тела наполнил её страхом.

«Гален... Гален».

Реальность жестокой смерти помогла ей отчаянно потянуться через ту бездну, что отделяла её от Галена, – в это самое мгновение он, возможно, тоже лежал в неумолимых объятиях смерти.

Негромкие всхлипы рвались из её горла. Не обращая на них внимания, она встала и добрела до маленького сейфа в столе. Дрожащими пальцами отперла его и достала оттуда лежавшую под шкатулкой с драгоценностями старую книгу. Под обложкой лежал маленький, нарисованный от руки портрет Галена. Спокойное лицо улыбалось ей, темные глаза смотрели куда-то ей за спину, читая невидимые стихи, слушая неслышную музыку, Скорбь дробила панцирь её гнева, и она не могла больше бороться с рыданиями или хранить спокойствие на лице. Она забрала портрет с собой в ванную.

Ее пальцы отодвинули в сторону маленькие граненые флакончики духов и прочей экзотической косметики и сомкнулись на крошечном пузырьке в форме капли. Она сбросила халат на пол и шагнула в очищающие объятия ванны, целуя зажатый в руке портрет до тех пор, пока он не заблестел от слез. Потом зубами откупорила пузырек. Острый запах ударил ей в ноздри, и она откинула голову назад, проглотив все его содержимое так, что оно не коснулось языка.

Она отшвырнула пузырек и взялась обеими руками за края портрета, отчаянно всматриваясь в него, пытаясь оставить в голове только воспоминания о Галене. Часть её трепетала от страха, вяло отмечая, как холодно ей, несмотря на бурлящую вокруг нее горячую воду, но радуясь тому, что та женщина сказала правду. «Больно не будет», – говорила она, и боли действительно не было.

Глаза Сары зажмурились от внезапного спазма, потом снова сосредоточились на портрете, но разум покидал ее, и она больше не замечала, что происходит с её телом. Нарисованное лицо сливалось в черты живого улыбающегося Галена – таким он в первый раз посмотрел на нее, такому она в первый раз пела, такому она в первый раз отдавалась. Безо всякого усилия с её стороны звуки и ощущения нахлынули на нее, а потом внезапный порыв вынес её на грань вечного падения, и она успела ощутить еще слабое чувство облегчения.

2

Барродах откинулся на спинку кресла и глубоко вдохнул горячий аромат юмари и ариссы, наполнявший комнату, тщетно пытаясь не обращать внимания на визгливое завывание бури за окном из тройного дайпласта. Казалось, этот безжалостный звук жесткими пальцами сдавливает ему горло, и постепенно усиливающаяся боль слепила глаза. Резкий порыв ветра свирепо набросился на Хрот Д'оччу, и желудок бори снова судорожно сжался, когда гравиторы погасили раскачивание башни. Он впился ногтями в загривок, пытаясь не думать ни о чем, кроме мягкого вечернего воздуха на далеком Бори, но должарианская весна ломилась в окна, пробирая морозом по коже, а в воздухе постепенно усиливался запах озона.

«Опять кондиционеры перегружены». Барродах отвернулся от стола и посмотрел в матовое окно – на него проецировался вид фосфоресцирующего пляжа в Алуворе на Бори. Оконная рама содрогнулась от нового порыва ветра, и он раздраженно выключил изображение. Ну почему должарцы не могут строить свои дома как все, предпочитая одиноко торчащие башни из дерева и камня – ни дать ни взять головоломку этих проклятых Ур, – только потому, что так строили их предки?

Окно медленно прояснилось, превратившись в глубокий колодец, на дне которого клубилась бесформенная серая масса, оставлявшая тем не менее ощущение быстрого движения и лютого холода. Еще из окна смотрело на Барродаха его же собственное изображение, бесцветное и призрачное. Темные волосы, бледные глаза, бледная кожа; бори видел все это, не замечая. Он ненавидел ветер, холод и планету, их породившую.

Неожиданно серая мгла снаружи растаяла и исчезла, и окно полыхнуло на него ослепительным светом, когда сквозь бурю прорвался солнечный луч. Барродах поперхнулся и зажмурил слезящиеся глаза, пытаясь на ощупь найти пульт управления окном. Затемнение сработало с запозданием. «Этому чертову окну, наверное, лет пятьсот», – злобно подумал бори, но в конце концов зрение все же вернулось нему, и он увидел белую, в темных проталинах равнину Деммот Гхури, высокогорья Королевства Мстителей. Его спина непроизвольно напряглась при виде этой планеты-тюрьмы, приютившей его. Бори был куда более мягким миром; времена года там были не так контрастны, да и температура более сносна. Никто из его уроженцев не мог до конца свыкнуться со свирепыми зимами и раскаленными летними месяцами Должара.

Над темной линией горизонта, там, где Гхирийское нагорье спускалось к узким долинам, росла новая стена облаков; она медленно поднималась к солнцу, обещая новый налет на Хрот Д'оччу. Барродах смотрел на рваные, пятнистые облака, которые ветер гнал с бешеной скоростью по серо-зеленому небосклону. Он был вторым по могуществу человеком на Должаре, сильнее всех так называемых Истинных Людей, за исключением самого Властелина-Мстителя, которому он служил скоро уже двадцать лет, и все же эти надменные должарцы запросто переносили температуры, убившие бы его в два счета.

За спиной его послышался негромкий зуммер, и Барродах заглушил окно с чувством, близким – как он ни пытался убедить себя в обратном – к облегчению. Власть принадлежала ему, ибо через него проходили все распоряжения Джеррода Эсабиана, Аватара Дола, Властелина-Мстителя Королевства Должарианского, «Истинные Люди могут презирать меня, но все равно подчиняются, ибо кому известно, какие из приказов мои, а какие Эсабиана?»

Барродах улыбнулся, повернулся обратно к столу, дотронулся до алой точки, горевшей на темной, блестящей поверхности, и побарабанил пальцами по столу, из ниши задней стороны которого медленно выдвигался монитор. Экран замерцал вихрем серо-зеленых огней – электроника медленно подстраивалась к изображению. «Будь прокляты эти древности, – подумал Барродах, и тут же на него нахлынула волна тошноты, когда башня покачнулась снова. – И будь прокляты должарцы вместе с ними: их устраивает все, что устраивало их прадедов, если, конечно, это не имеет отношения к искусству убийства или пыток – тут годится все только самое современное».

Бори углубился в приятные воспоминания, связанные с некоторыми должарианскими технологиями причинения боли, но тут, наконец, ожил окончательно монитор.

– Серах Барродах. – Голос звучал холодно-официально, без тени подобострастия, к которому он привык, и Барродах недовольно прищурился, прежде чем узнал угловатое, надменное лицо Эводха, личного пешж машхадни Владыки Эсабиана. Вытатуированные на бритом черепе когти и глаза карр матово блестели; должарианский медик смотрел на него с легкой брезгливостью. Он подчеркнуто использовал обращение к равному по положению – тщательно замаскированное оскорбление, граничащее с вежливостью не более чем вообще позволяли себе должарианские нобли в обращении с бори.

Барродах, не отвечая, склонил голову, что не противоречило этикету, но в голове его вспыхнуло одно весьма приятное предположение. Эводх был так уверен в том, что последний цикл в пыточной машине прикончит Териола – особенно затянутые циклы компрессии-декомпрессии... уж не решил ли медик, что бори не способны на палиах, высшее должарианское искусство формальной мести? К Барродаху вернулось то возбуждение, которое он испытывал от предвкушения следующей смерти своего врага, и он с нетерпением ожидал следующих слов Эводха.

– Твоя игрушка не оправилась от последнего восстановительного цикла, – фыркнул должарец, сделав особо презрительное ударение на слове «игрушка», отчего голова бори непроизвольно дернулась в знак протеста. – Как я и предупреждал тебя, это теперь бессловесный кусок мяса, не больше.

Эводх холодно улыбнулся, и Барродах вдруг понял, что ему не удается скрывать свое раздражение. Он спрятался за маской безразличия, которая помогала ему остаться в живых, и ничего не сказал.

– Прикажешь потянуть еще, – продолжал медик, помолчав немного, – или мне дать распоряжение технику, чтобы отключил агрегат?

Барродах лихорадочно думал, но ярость и разочарование мешали ему сосредоточиться: разочарование от того, что Териол умер всего только три раза, и гнев при виде откровенного удовольствия медика по поводу его, Барродаха, конфуза. И все же Эводх был слишком влиятелен, а с должарианскими ноблями не стоило рисковать, особенно с теми, чей титул означал мастерское владение болью во всех её проявлениях. Палиах такого человека – дело страшное, и Барродах в очередной раз понял, что по части формальной мести он не ровня должарцам – лишним свидетельством тому было то, что Териол умирал всего трижды.