а фигурами на шахматной доске.
Отец плакал от бессилия. По его небритым щекам текли крупные слезы, оставляя дорожки на окровавленной коже, и у меня возникло иррациональное желание — убить его за демонстрацию слабости, недостойную ария.
Внутренний голос нашептывал, что перед лицом неизбежной смерти он пытается спасти хотя бы кого-то из нас, но все застилала красная пелена гнева. Гнева на весь мир, на Псковского, на отца и на себя.
Только не плакать! — мысленно повторял я себе вновь и вновь, как мантру, как заклинание. Эти нелюди не увидят моих слез!
Псковский кивнул одному из подручных, и тот протянул заранее заготовленный документ. Тонкие пальцы князя ухватили пергамент. Он мельком взглянул на него и сунул под нос отцу.
— Двоих! — прошептал плачущий отец. — Оставь в живых хотя бы двоих!
Псковский снова растворился в воздухе, а затем появился рядом со Святом. Секундой позже мой брат осел на пол.
На этот раз я даже не вздрогнул. Лишь крепче сжал челюсти и вообразил, как буду убивать Род Псковского. Всех. Одного за другим. На его же глазах. А потом он будет страдать. Страдать, сходя с ума от боли, и молить меня о скорой смерти!
Может быть, планирование мести в моем положении было лишь защитной реакцией психики, отгораживающейся от кошмара. Может быть — первым шагом к безумию. Но мне была нужна причина жить дальше. Якорь, который будет удерживать меня в этом мире.
Свят был моим любимцем — смешливый, веселый двенадцатилетний мальчишка, вечно придумывавший какие-то проказы. Он обожал книги, собирал фигурки великих ариев и мечтал стать защитником безруней, когда вырастет. Теперь он лежал на полу, и жизнь утекала из него с каждым ударом останавливающегося сердца.
Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но я заставил себя смотреть. Запоминать каждую деталь. Впитывать каждую секунду безмерного ужаса, чтобы потом, когда придет время, вернуть его Псковскому сторицей.
— Подписывай! — мрачно приказал Псковский, снова появившись перед отцом, и протянул ему документ.
Один из бойцов освободил правую руку отца от оков и вложил в нее ручку, крепко сжав его плечо. Движения у бойца были четкие, отработанные — он явно делал это не в первый раз. Сколько Родов уничтожили Псковские? Сколько бумаг пришлось подписать их обреченным главам? Впервые в жизни я пожалел, что не интересовался политикой всерьез.
— Прости, сын, — тихо произнес отец, взглянув на Игоря, и поставил подпись.
Пергамент окутало неоновое свечение, а Руны на левых запястьях отца и князя Псковского вспыхнули золотом: договор скреплен рунной магией и не может быть нарушен. Рода Изборских больше не существовало!
Ощущение было такое, будто уничтожили часть меня. Словно невидимая пуповина, соединяющая с предками, с историей нашей семьи, с землей, на которой мы жили поколениями, оборвалась в один миг. Пустота внутри стала еще глубже, еще чернее.
Наш Род перестал существовать. Как и тысячи других мелких Родов до нас — поглощен, уничтожен, стерт из памяти мира. Я чувствовал, как внутри меня зарождается неистовое пламя. Боль, ярость, отчаяние — все смешалось в один огненный ком, который пожирал меня изнутри. Я поклялся себе, что найду способ отомстить. Каждый Псковский заплатит. Каждый!
Князь Псковский усмехнулся — коротко, холодно, как скалится хищник перед тем, как вонзить клыки в жертву. Его кинжал мелькнул красным росчерком, и голова отца покатилась по полу.
В тот же миг Рунный Выплеск накрыл нас чудовищной волной. Это было похоже на хук боксера-тяжеловеса или на удар тока. Он пронзил мои виски раскаленными иглами, глаза закатились от боли, а судорожно сжатые зубы я не сломал лишь потому, что во рту был кляп.
Псковский получил очередную руну. Когда Рунный убивает другого Рунного, ария или Тварь, он присваивает часть Силы. И чем выше ранг убитого, тем мощнее выплеск.
Апостольный князь рухнул на колени в лужу крови отца, запрокинул голову и выгнул спину, словно пытаясь противостоять невидимому давлению. Синие глаза вспыхнули, его фигуру окутало неоновое свечение, а на лице проявились желтые линии и узоры — будто нанесенные на кожу тончайшей кистью, смоченной в расплавленном золоте. Это было прекрасно и ужасно — зрелище, которое одновременно притягивало и отталкивало.
Какое-то время князь оставался неподвижным, будто статуя, отлитая из неона и золота. Абсолютная тишина, накрывшая гостиную, была такой плотной, что, казалось, ее можно резать клинками. Воздух был наэлектризован, каждая частичка пространства дрожала от переполняющей его мощи.
В другой ситуации я бы, вероятно, испытывал трепет. В конце концов, мы наблюдали за таинством, о котором большинство людей знает лишь из скупых параграфов учебников или фильмов. Но сейчас я был способен чувствовать только ненависть. Она переполняла меня, как яд — смертоносный, обжигающий, разъедающий плоть.
Когда Псковский открыл глаза, они горели холодным синим пламенем — не метафорически, а буквально: язычки призрачного голубого огня лизали веки. Он обвел взглядом всех присутствующих и ударил Силой. Не физической — Рунной.
Бойцы в черном непроизвольно попятились, а нас с Игорем отбросило назад, и мы уперлись спинами в их ноги. Я с трудом сдерживал рвущийся из груди крик: мои мышцы были натянуты словно канаты, а каждый нерв звенел от невыносимой боли.
Ощущение было такое, словно меня окунули в жидкий азот, а потом — в расплавленную лаву. Холод и жар одновременно пронзали каждую клетку тела. Я не мог дышать, не мог кричать, не мог даже моргать. Существовала только боль — всепоглощающая, абсолютная, чистая.
Игорь бился в судорогах рядом со мной. Его голова запрокинулась, а изо рта шла пена. Он был слишком маленьким и слабым, чтобы вынести такое давление Силы. Я попытался дотянуться до него, помочь, защитить — но не мог пошевелить даже пальцем.
Псковский, казалось, не замечал чужих мучений. В его взгляде, устремленном в пустоту, читалось выражение человека, прикоснувшегося к источнику безграничной мощи. Экстаз и агония одновременно.
Через несколько мгновений князь обуздал вышедшую из-под контроля древнюю мощь, и давление Силы сошло на нет. Он встал с колен и медленно подошел к обмочившемуся и скулящему от страха Игорю. Псковский положил ладонь на вихрастую макушку моего младшего брата, словно благословляя на смерть, и ударил его кинжалом.
Я превратился в камень — даже не моргнул. Лишь отрешенно смотрел на Апостольного князя и молчал. Мне хотелось умереть. Хотелось провалиться в вечную темноту, чтобы больше никогда не видеть этого кошмара. Может, это и есть ад? Может, я давно умер и теперь буду вечно наблюдать за убийством
