Король впился взглядом в изящную блондинку с умопомрачительно тонкой талией и пикантным личиком. Плечики ее, глубоко обнаженные, были не слишком-то округлы, а грудь – откровенно костлява, однако короля порою тянуло на кости, и не только рыбьи[7]… Людовик подозвал своего камердинера Ле Беля и приказал устроить встречу с очаровательной худышкой.
Ле Бель наудачу подошел к группе молодых людей и спросил, не знают ли они имени во-он той особы.
Один из кавалеров, по имени Сен-Фуа, принял позу оскорбленного достоинства:
– Это никакая не особа, а моя кузина!
– Очень хорошо, – покладисто кивнул Ле Бель. – Его величество желает познакомиться с ней поближе.
На миг Сен-Фуа и прочие кавалеры онемели. Видимо, от восторга…
Ле Бель не стал ждать, пока к ним вернется дар речи, а сообщил, что кузина Сен-Фуа должна через четверть часа сидеть на оттоманке в такой-то гостиной и ждать свершения своего счастья. Можно заранее лечь – инициатива приветствуется.
Ровно спустя четверть часа король, которому от нетерпения сделались тесноваты панталоны, заметил, что новая владычица его сердца исчезла из залы. Он тотчас ринулся в гостиную и рванул дверь…
Худышка не лежала и даже не сидела, а стояла посреди комнаты. Она уставилась на короля изумленно, а вовсе не с радостной готовностью немедленно ему отдаться. Дело в том, что кавалер Сен-Фуа сказал, что с ней желает познакомиться некая весьма высокопоставленная дама, она умоляет оказать ей услугу… Худышка имела доброе и отважное сердце и не смогла отказать в помощи неизвестной даме.
И вот – нате вам! Никакой дамы нет и в помине, а вместо нее в гостиную вваливается распаленный похотью мужчина. И не просто мужчина, а король Франции!
– Не пугайтесь, моя прелесть, – проворковал его величество. – Умоляю вас, не пугайтесь!
Худышка, однако, испугалась до дрожи и принялась лепетать что-то вроде:
– Сир, вас обманули, а я жертва злой шутки!
Людовик не слушал. Худышка очень неосторожно отступила к краю оттоманки – и была повержена на нее сильной рукой короля. Рука эта, надобно сказать, оказалась не только сильной, но и опытной, потому что в одно мгновение проникла под юбку жертвы – и…
И конечным результатом этого происшествия явилось то, что худышка (затянутая в ненавистный корсет!), в элегантном дорожном платье и в шляпе с необычайно красивыми перьями, вот уже который день трясется в карете рядом с милордом Дугласом, заезжая по пути на все рудники Швабии и Богемии, Саксонии и Пруссии, а затем Курляндии и России. Официальной целью путешествия шотландца, который ненавидел англичан, притеснителей его родины, и являлся приверженцем Стюартов, этих отвергнутых претендентов на английскую корону, было минералогическое исследование, именно поэтому он и таскался по рудникам. Истинной же целью был сбор самых разнообразных сведений, совершенно не имеющих отношения к минералогии. Ведь Макензи Дуглас был шпионом французского короля, а сопровождающая его прелестная нежная мадемуазель (кстати, имя ее было Лия де Бомон) соответственно шпионкой, и эта парочка держала путь не куда-нибудь, а в Россию.
В описываемое нами время Европа была просто-таки наводнена французскими шпионами! В Версале[8] было как бы два различных министерства иностранных дел. Оба находились под управлением короля, но одним ведали официальные представители правительства, а другим – принц де Конти. При том, что этот потомок Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер был отличным воином, он еще и славился как отъявленный интриган. Его отец был искателем польского престола, ну и принцу де Конти тоже хотелось воссесть на какой-нибудь трон. То есть его самозабвенное участие в шпионских делах имело и конкретную, практическую цель. Создав так называемую «тайную дипломатию», Людовик XV пытался хоть что-то противопоставить ошибкам своих министров и собственной уступчивости в отношениях с ними, овладеть той информацией, которую чрезмерно заботливые соратники просто не доводили до его сведения. Частенько с помощью своих агентов он обманывал даже всеведущую мадам де Помпадур…
Представители двух дипломатий Людовика игнорировали друг друга и частенько враждовали. Так, например, об отправке мадемуазель де Бомон в Россию знали граф де Брольи – посланник Франции при польском дворе, принц де Конти и Терсье, управляющий иностранными делами, однако министр иностранных дел Рулье оставался в убеждении, что в Россию едет один Макензи Дуглас. Вся эта путаница, разумеется, объяснялась интересами douce France.[9]
А douce France в эту пору приходилось нелегко. Англия, вековой враг, нападала на отдаленные колонии в Новом Свете и отняла Канаду. К тому же англичане захватили почти все французские корабли. Франция как никогда раньше нуждалась в сильных союзниках! В Версале намеревались обратиться к Фридриху Прусскому, однако тот тоже норовил оттяпать у французов парочку богатых провинций. К тому же насмешник Фридрих страшно обидел мадам де Помпадур, назвав ее Юбкой II, разумея, что Юбка I – сам Людовик. После этого ни о каком союзе, понятное дело, и речи идти не могло. С Австрией французы враждовали чуть не двести лет, со времен кардинала Ришелье, то ли любившего, то ли ненавидевшего королеву Анну Австрийскую. Испания не хотела терять свой нейтралитет. Польшу нельзя было принимать всерьез: ее раздирали собственные проблемы. Тогда Франция решила обратиться к России, отношения с которой были прерваны уже более десяти лет. Как-то так получалось, что Россия воспринимала Францию как враждебную державу, готовую ей всегда и везде подставить ножку и подстроить те или иные козни.
При этом в Париже было известно, что Елизавета, несмотря на те пакости, которые умудрился подстроить ей прежний друг, любовник и помощник Шетарди[10], по-прежнему относилась к Франции хорошо – в душе, вернее, в сердце своем. Ведь ее матушка некогда лелеяла намерения выдать Елисаветку за Людовика XV, и хоть эти прожекты были заведомо обречены на провал, романтические чувства к Франции и ее королю у Елизаветы сохранились. Англию она не любила (может быть, отчасти этой нелюбовью и объясняется упорное нежелание русской императрицы усвоить, что Англия – остров: она до конца жизни пребывала в уверенности, что до сей страны можно доехать сушею), а злобный насмешник Фридрих II оскорблял ее чувства, намекая на ее происхождение и многочисленные романы. Кроме того, он втихомолку поддерживал русских раскольников, ненавидимых Елизаветой, и не скрывал, что считает несправедливым низвержение брауншвейгской фамилии. Это было куда хуже в глазах Елизаветы, чем все и всяческие насмешки, и, конечно, не могло быть прощено.
