Читаем без скачивания Мозг стоимостью в миллиард долларов - Лен Дейтон

— Почти полдень. Нам лучше подождать до ленча.

— Давайте первым делом попробуем заглянуть к нему в офис, — предложил я. — И если его там не окажется, перекусим где-нибудь поблизости.

— Не получится. Его офис в бедном районе у пятой автострады, что идет на Лахти. Поесть там негде.

— Что касается меня...

— То вы не хотите есть, — улыбнулась она. — А вот я хочу, так что будьте любезны пригласить меня на ленч.

Она выжидающе коснулась моей руки. Я пожал плечами и двинулся по направлению к центру города. Обернувшись, бросил взгляд на открытое окно квартиры Каарны; в здании напротив было вдоволь мест, где мог устроиться в ожидании снайпер с ружьем. Но в этом климате, где двойные рамы окон запечатаны клейкой лентой, прождать можно и всю зиму.

Мы шли по тротуару широкой улицы, на обочинах которой высились груды колотого льда; тротуары так обильно посыпали песком, что они напоминали песчаные дорожки в японских садиках. Вывески, переполненные гласными, совершенно для меня ничего не значили, если не считать редких вкраплений «Эссо», «Кока-Колы» и «Кодака». С каждой минутой небо темнело и опускалось все ниже, и, когда мы вошли в кафе «Каар-тингрилли», первые снежинки стали деловито опускаться на землю.

Кафе оказалось длинным и узким, но тут было тепло и пахло кофе. На стенах, выкрашенных до половины в черный цвет, висели картины. Кафе украшало натуральное дерево с медными накладками, и тут собралось полно молодежи, которая шумела, флиртовала и пила кока-колу.

Мы забрались в самый дальний угол, откуда открывался вид на автомобильную стоянку, где все машины побелели от снега. Скинув свое тяжелое пальто, девушка оказалась еще моложе, чем я предполагал. Все эти хельсинкские девушки с чистыми свежими мордочками явились на свет, когда солдаты стали возвращаться домой. Сорок пятый стал годом беби-бума, годом высокой рождаемости, для радующихся финнов. Я подумал, не из этого ли поколения моя спутница.

— Лиам Демпси, гражданин Ирландии, — представился я, — собирал материалы для профессора Каарны в связи с переводами фондов, что имели место между Лондоном и Хельсинки. Большую часть года живу в Лондоне.

Она протянула мне руку через стол, и я пожал ее.

— А меня зовут Сигне Лайне, — улыбнулась она. — Я финка. Вы работаете на профессора Каарну, значит, у нас есть нечто общее, ибо профессор Каарна работает на меня.

— На вас, — не столько спрашивая, сколько утверждая, сказал я.

— Не на меня лично. — При этой мысли она опять улыбнулась. — На организацию, в которой я работаю.

Она держала руки так, словно неотрывно просматривала журналы «Вог»: поддерживая одну руку другой, она прижала ее к лицу, покачивая головой, словно нянча больную канарейку.

— Что это за организация? — спросил я.

К нашему столику подошла официантка. Не посоветовавшись со мной, Сигне по-фински сделала заказ.

— Все в свое время, — уклонилась она от ответа.

За пределами автостоянки снежные волны, подгоняемые порывами ветра, неслись параллельно земле; мужчина в вязаной шапочке с помпоном на макушке возился с аккумулятором, покачиваясь под ударами упругих порывов ветра и стараясь не поскользнуться на твердом блестящем сером льду.

Ленч состоял из сандвичей с холодной говядиной, супа, пирожного с кремом и стакана холодного молока, которое, по сути, являлось тут национальным напитком.

Сигне вгрызлась в меня, как электропила. То и дело она задавала мне вопросы — и где я родился, и сколько зарабатываю, и женат ли я. Задавала она мне их с тем рассеянным видом, который свойствен женщинам, когда их очень интересуют ответы.

— Где вы остановились? Вы не едите ваше пирожное...

— Я нигде не остановился и не могу позволить себе пирожное с кремом.

— Оно вкусное, — сообщила Сигне и, окунув пальчик в шоколадный крем, поднесла его к моим губам. Голову она склонила набок так, что длинные золотистые волосы упали ей на лицо.

Я слизал крем.

— Нравится?

— Очень.

— Тогда ешьте.

— Ложкой — это будет далеко не то же самое.

Улыбнувшись, она намотала на палец бесконечную прядь волос, после чего выдала мне серию вопросов на тему, где я собираюсь остановиться. Она сказала, что хотела бы получить документы, предназначенные для Каарны. Я отказался расставаться с ними. Наконец мы согласились, что завтра я принесу их на нашу очередную встречу, а тем временем не буду искать встречи с Каарной. Она вручила мне пять сотенных банкнотов — более пятидесяти пяти фунтов стерлингов — на текущие расходы, после чего наш разговор обрел серьезный характер.

— Вы понимаете, — начала она, — если ваши материалы попадут не в те руки, то вы причините большой вред своей стране? — Сигне явно не догадывалась о разнице между Ирландией и Соединенным Королевством.

— В самом деле? — спросил я.

— Я бы взяла их... — она сделала вид, что очень занята замочком своей папки, — чтобы у вас не возникло желания причинить вред своей стране.

— Ни в коем случае, — обеспокоенно произнес я.

Подняв глаза, она серьезно уставилась на меня.

— Вы нам нужны. Нам важно, чтобы вы работали на нас. Я кивнул.

— На кого конкретно — на «нас»?

— На британскую военную разведку. — Сигне уложила густую прядь золотистых волос, заколола ее булавкой и поднялась. — До завтра!

Но прежде, чем покинуть ресторан, она подтолкнула ко мне по столу купюру.

Глава 3

В тот же день я зашел в «Марски», приятное заведение, где все напоминало о скандинавской сдержанности времен Маннергейма. Свет, отражающийся в нержавеющем металле отделки, был достаточно ярок, а восседая в черном кожаном кресле у стойки, ты чувствуешь себя словно у приборной панели «Боинга-707». Я пил водку и размышлял, почему Каарна оказался измазан яичным желтком и куда делась скорлупа. Я тихонько посмеялся про себя при мысли, что меня вербует британская разведка, но хохотать вслух себе не позволил, и на то имел две причины.

Во-первых, такова обычная практика всех разведывательных организаций: агента надо убедить, что он работает на тех, с кем ему приятно сотрудничать. Франкофилу говорят, что его сообщения идут прямиком на Кэ д'Орсе, коммунисту сообщают, что указания для него поступают непосредственно из Москвы. Мало кто из агентов доподлинно знает, на кого он работает, ибо суть его деятельности исключает возможность проверки.

Вторая причина, которая помешала мне откровенно расхохотаться, заключалась в том, что Сигне, может быть, в самом деле работала на департамент Росса в военном министерстве. Сомнительно, но исключать нельзя.

Как общепринятое правило — а все такие правила опасны — агенты должны быть уроженцами той страны, в которой действуют. Я не был агентом и не испытывал желания быть им. Я получал, оценивал и передавал информацию, которую добывали наши агенты, но я редко контактировал с ними лично, если не считать таких беглых встреч, как с тем финном, с которым говорил на пароме. Я оказался в Хельсинки с простой и ясной целью, которая ныне стала очень сложной, и должен использовать представившуюся мне странную возможность, но не был готов к ней. У меня нет системы связи с Лондоном, разве что аварийный контакт, который позволено использовать лишь при неминуемом начале мировой войны. У меня нет возможности выходить на связь — и не только потому, что мне запрещено вмешиваться в работу нашей резидентуры. Судя по мгновенной реакции, с которой седовласый человек поднял трубку, этот номер принадлежал общественному таксофону.

Так что я взял еще одну порцию водки и, неторопливо изучая дорогое меню, нащупал в кармане пятьсот марок, которые мне вручила девушка с большим ртом. Легко пришли, легко и уйдут.

Утро наступило чистое и солнечное, но температура упала еще на несколько градусов ниже нуля. Когда я шел через центр города, то слышал, как распевали птицы на деревьях эспланады. Поднявшись по склону холма, на котором стояли здания университета, раскрашенные в ярко-желтый горчичный цвет, я спустился по Унионинкату до магазина, в котором продавались длинные, до щиколоток, кожаные пальто.

Сигне стояла около магазина. Пожелав мне доброго утра, она на ходу пристроилась рядом. У Лонг-бридж мы свернули налево, срезая путь, чтобы не пересекать его, и пошли вдоль замерзшей бухточки. Под мостом в мешанине битого льда, в котором плавали размокшие картонные ящики и мятые банки, ныряли утки. Сам мост был испещрен шрамами от осколков.

— Это русские, — указала Сигне. Я посмотрел на нее. — Они бомбили Хельсинки; мост пострадал.

Мы остановились, глядя на грузовые машины, которые направлялись в город.

— Мой отец был профсоюзный деятель; он смотрел на этот изуродованный мост и говорил мне: «Помни, что эти бомбы делали советские рабочие на советских заводах, в стране Ленина». Всю жизнь он посвятил профсоюзному движению. В 1944 году умер от разрыва сердца.