Несмотря на его пристальный взгляд сквозь стекло, Катерина посчитала нужным постучаться:
— Тук-тук, к вам можно, Юрий Витальевич?
Не дожидаясь разрешения, вошла в кабинет и осторожно прикрыла дверь. Она ненавидела ее. Хотя стекло было невероятно толстым, дверь все равно выглядела ужасно хрупкой, и Катя все время боялась разбить ее ненароком.
Вошла. Вот он, возмужавший, повзрослевший. Вроде такой же, но в чем-то неуловимо изменившийся. Ах, да, очки. Раньше он не носил очков. Они нисколечко его не портили. Пожалуй, даже наоборот, подчеркивали овал лица.
Катерина разглядывала его, и словно забыла, зачем пришла. Забыла о том, что все давно в прошлом, что он женат, что он теперь ее начальник, что за ее спиной полтора десятка пар глаз внимательно наблюдают за каждым ее движением. Хотелось, как когда-то, прильнуть к нему, потереться о его щеку, чуть-чуть колючую и такую родную, и замереть так надолго, навечно. Чтобы канули в лету все эти годы, годы без любимого. Чтобы снова быть вместе. Хоть Пенелопой, хоть сидоровой козой — без разницы, лишь бы не одной, только бы рядышком, вместе…
— Я слушаю, — ледяным тоном произнес Сидоров.
И — ни намека на то, что он рад ее видеть. Ни намека на теплоту во взгляде или в голосе. Ни намека на то, что встретились два родных, можно сказать, человека. Родных? Полноте. У них был шанс стать родными, она сама все испортила. А теперь… Теперь слишком поздно. Шесть лет позади. Для кого-то, быть может, это и не срок, а для них… Он женат, он нынче чужой. Да и она уже давно не та, что раньше. И, отбросив сантименты, Катерина спросила сухо, в тон ему:
— Я уволена, Юрий Витальевич?
Сидоров ответил не сразу. Посмотрел на нее внимательно, словно прицениваясь, спросил придирчиво:
— Разве я уведомлял вас об увольнении? Я сказал "Работайте", это относилось ко всем сотрудникам, без исключения. Если же вы сами намерены уволиться…
Он не закончил фразу, но сказана она была таким тоном, что продолжение у нее могло быть только одно: "Я не возражаю".
Однако возражала сама Катерина. Вернее, она не знала, как отнестись ко всему произошедшему. Радоваться ли его возвращению, или печалиться. Увольняться из принципа, или из него же остаться. Или остаться, но совсем не ради дурацких принципов — они уже сыграли с нею злую шутку, перечеркнув надежду на счастье. Остаться ради себя самой, ради того, чтобы иметь возможность видеть его каждый день с утра до вечера, любоваться им, его почти забытым чуть изменившимся лицом, слышать его голос. Пусть грозный, лишенный приятных насмешливых ноток, лишь бы слышать, видеть, иметь если не возможность остаться с ним наедине, то хотя бы надежду на это. Но нет, на что надеяться, когда он женат, и, судя по всему, вполне удачно: вон, какая красавица. И, видимо, отношения у них вполне доверительные, раз фирму зарегистрировал на жену.
Катя никак не могла решить, что же ответить. Противоречивые стремления раздирали ее на части. Быть рядом — разве можно пожелать большего счастья? Но разве возможно большее несчастье, чем быть рядом с любимым, принадлежащим душой и телом посторонней женщине? Нет, нужно уйти, не тратить свои и чужие нервы. Уволиться и забыть, как о страшном сне. Забыть, как забыла тот день в загсе. Нет, лучше не так, потому что тот день въелся в память напрочь, его оттуда каленым железом не выжечь. Уйти, надо уйти…
А куда? На что жить? Снова искать работу? Где, какую? А если на собеседовании понадобится рекомендация с прежнего места работы? Просить Юру, зависеть от него? Да, она хотела от него зависеть, но не так, совсем не так. Какое зло выбрать — большее, меньшее? И какое из зол является меньшим, как расставить приоритеты? Вопросы, вопросы. И ни одного ответа.
— Идите, работайте, я вас не задерживаю.
То ли пришел на помощь, видя, что она не в состоянии принять решение. То ли просто наплевал на ее желания и чувства. Идите. Работайте. И не приставайте со своими глупостями. Все предельно внятно. Просто, без затей: идите, работайте.
Катерина послушно развернулась и покинула неприветливый кабинет. Старалась идти гордо, а плечи не слушались, спина не желала распрямляться. Знала, что он смотрит вслед, но ничего не могла с собой поделать — так хотелось забыть про гордость, про все эти ужасные шесть лет без него, и немедленно броситься в объятия любимого. Но нет — стеклянная дверь, любопытные взгляды спереди, обжигающий неприятием взгляд сзади…
Тогда еще была жива надежда. Ссора казалась глупым недоразумением, неспособным разбить их нерушимое счастье. На самом же деле оно оказалось хрупким, как застывший на лютом морозе мыльный пузырь: красивый, радужно переливающийся на зимнем солнце, но коснись его пальцем — и нет его, рассыплется в прах с мелодичным звоном. Вот так же рассыпалась их любовь. Из-за одного неосторожного слова, из-за глупой шутки, из-за сущей нелепицы. Сидорова КаЗа. Ну что, что тут такого страшного? Ну подумаешь, стала бы она сидоровой козой — она что, от этого была бы менее счастлива? Или более несчастлива, чем оставшись без любимого?
Ждала. Она ждала его целый месяц. Сначала была уверена — прибежит, как миленький, в тот же вечер. С цветами ли, без — какая разница. Главное — он должен был прийти, обязан был сохранить их любовь. А он не пришел. Ни в тот же вечер, ни в другой. Ни через неделю, ни через месяц. Не шла к нему и Катерина. Считала, это он виноват в той глупой ссоре, ему и извиняться.
Скоро ждать надоело. Нет, она ждала бы, сколько понадобилось, если бы только был смысл ждать. Если бы Юра, например, уехал куда-то надолго, в какую-то дальнюю командировку. Катя бы обязательно дождалась. Но в том-то и дело — Сидоров был рядом, они даже иногда сталкивались где-нибудь в людном месте. Но вместо того, чтобы извиниться перед нею, он проходил мимо с непременной усмешкой на устах. И это оказалось для нее самым страшным, невыносимым. Месяц. Это теперь, с высоты прожитых лет, месяц не казался Катерине хоть сколько-нибудь долгим сроком. Тогда же, когда кровь в венах бурлила пьянящей молодостью, все воспринималось иначе. Месяц показался ей бесконечным, унылым, затягивающим в вечность. В вечность без любви.
Получилось, что они не просто поссорились, а Сидоров бросил ее в загсе. И пусть они пришли туда не жениться, а всего лишь подавать заявление на вступление в брак, все равно это было так унизительно. Кате казалось, что все знакомые смотрят на нее с усмешкой или с жалостью. Хотелось объяснить, что нет же, он не бросал ее, они просто поссорились, потому что она отказалась принять его фамилию, а это ведь совсем не то же самое, что бросил. Однако чем больше она объясняла знакомым их с Юрой разрыв, тем более убеждалась в том, что он ее действительно бросил прямо в загсе.
