поэтому мы поддерживали их, хотя и Олега, и меня хорошо принимали братья и сестры в зарегистрированной общине. В одной исторической книге, которую дал мне почитать знакомый проповедник, я прочитал о Мартине Лютере, что у него никогда и в мыслях не было основать новую церковь и таким образом отделиться от Рима; он желал лишь донести библейскую истину, то есть живую настоящую веру всем христианам и сделать ее доступной. Возможно, наша позиция была сравнима со средневековым периодом реформации.
Собрание закончилось. На нем было принято решение на богослужение впредь собираться в частных домах. Это означало отделение от зарегистрированной церкви нашего города и Всесоюзного Совета ЕХБ. Нам трудно было с этим смириться, ведь для нас превыше всего была совместная молитва. У нас оставалась надежда на то, что Господь услышит наши молитвы, и единство будет достигнуто.
Но вскоре мы обнаружили, что не можем участвовать в Вечере Господней, потому что среди нас не было брата, рукоположенного на пасторское служение, а ведь только он мог взять на себя совершение этого Таинства.
И тогда мы вспомнили о брате Геллере. Мы слышали, что до войны он был рукоположенным пастором. Геллер был истинным швабом. Как он стал баптистом, неизвестно, ведь большинство поволжских швабов были или католиками, или лютеранами. Мы спросили его, не желает ли он помочь нам в проведении богослужения. Геллер долго разглядывал нас своими темными глазами, а потом велел собрать всех, предупредив, что будет читать обращение.
Правда, Геллер не читал никакого обращения, а просто поставил нам ультиматум:
— Дорогие братья, — обратился он на своем ломаном русском, — вот что я хочу донести до вашего сердца. Я готов служить вам, если вы послушаете меня и откажетесь от мирских обычаев. Во–первых, все женщины и девушки, которые посещают собрания, должны постоянно приходить с покрытой головой. Братьям же не пристало носить в верхнем кармане авторучки, а также обвязывать свою шею галстуками, и, вообще, необходимо оставить всю эту светскую парадность. Не следует щеголять наручными часами, а сестрам носить белые блузки. Мы должны не забывать о настоящей христианской скромности.
Это было уже слишком! Мы радовались, что Геллер не заставил нас, братьев, брить наголо наши головы, как это делал он. «Неужели с этого должно начаться пробуждение?» — думали мы. И тем не менее все сошлись на той мысли, что не такая уж высокая цена за Вечерю Господню. Женщины вначале немного поворчали, но быстро успокоились после того, как одна из сестер сказала:
— Да я готова в жару носить ватник, если это послужит спасению!
И все согласились. Так требования нашего рукоположенного пастора, которые лишь отчасти можно было обосновать стихами из Библии, стали незыблемыми правилами в жизни церкви.
На обратном пути мы с Олегом делились мнениями о том, какой оборот приняло дело. Я всегда охотно обсуждал с ним сложившуюся ситуацию, хотя и был на добрый десяток лет старше. От него, впрочем, я узнал о первом собрании, которое состоялось в доме Тихона. Сегодня, как и прежде, мы были едины в своем разочаровании. Такая благочестивая внешняя замкнутость, как нам казалось, не менее пагубна, чем инструкции сверху. Все же нам хотелось переждать.
Тогда мы и не предполагали, что за всем происходящим в нашей церкви внимательно следила служба государственной безопасности. Лишь когда многие братья очутились в лагерях, стало ясно, что офицеры КГБ совершенно целенаправленно хотели расстроить наши планы, не оставив без внимания независимость нашего мышления. По–видимому, и молитвенное наступление они восприняли не менее серьезно, попытавшись воспрепятствовать ему тем, что заманивали нас в ловушку так называемой мнимой библейской традиции. Это было дело рук КГБ, когда нам подсовывали людей типа Геллера, которые, под видом истинного христианского поведения, сдерживали порывы людей или просто им препятствовали. Если бы мы напрасно расточали наши силы в ссорах и разногласиях по поводу несущественных вопросов, то нас едва ли нужно было бы опасаться. Другими словами, из–за недостатка сил и времени мы бы небрежно отнеслись к нашему основному служению: нести людям Слово Божье.
К тому же, вырванные из контекста стихи из Библии из–за этих строгих требований возводились в ранг закона. Никого не интересовало, почему апостол Павел рекомендовал женщинам в коринфской церкви определенный головной убор и призывал их покрывать им голову, хотя он сам дает обоснование этому: в их городе короткие волосы носили блудницы. Но «покрывало»? Неужели у нас, в Советском Союзе, в начале 60‑х годов женщина с непокрытой головой считалась распущенной? Указание Павла о том, что женщина должна покрывать голову, мы с Олегом не могли понять. Чего бы он достиг у нас, давая такое распоряжение? Ведь он постоянно выступал против законничества. В Ветхом Завете есть примеры, когда женщины легкого поведения тоже покрывались, как, например, Фамарь (Быт. 38). Покрытие головы в древние времена символизировало защиту от окружающего мира. Римляне, напротив, разрешали покрываться только молодым девушкам. Со временем покрытая голова стала символом молодой девы, посвятившей себя Богу, а позже — невесты Христовой. В средние века замужние женщины носили белый платок поверх заплетенных волос, в то время как блудницы отказывались от этого или их выдавала особая окраска платка. Покрытой была также голова тех, кто был приговорен к смертной казни, чтобы они своим взглядом не могли причинить вреда. Существует гипотеза современных западных теологов, что Павел повелел покрываться замужним женщинам, потому что, по его предположению, во время богослужения злые духи могут бросать на них сладострастные взгляды. В отношении других мужчин, кроме своего собственного мужа, женщина должна покрывать себя, давая тем самым отпор злым силам. Фактически, в греческой культуре традиция покрывать голову от незамужних женщин, рабынь и блудниц перешла к замужним женщинам, так как они находились под защитой и властью своего мужа, в то время как остальные женщины — под защитой своих богов. То, что этот обычай не был изменен, когда коринфянка обращалась в новую веру, объясняется тем, что иначе могли бы возникнуть препятствия в распространении Евангелия. Мы не видим ни одной причины, из–за которой в наше время замужней женщине следовало бы слепо перенимать символическое «покрывало».
Но, как уже было сказано, Эмиль Геллер поставил свои условия, и мы не заметили того, что, повинуясь им, превратились в отсталую, необразованную группу индивидуалистов, которую ни один нормальный советский гражданин не мог воспринимать серьезно. Мы должны были избегать всего мирского, то есть стоять в стороне от культурной жизни страны. Это называлось «святостью». К сожалению, нами не было замечено, насколько антиевангельским
