это.
Потому что все, что находится в этом кабинете, баснословно дорогое, чтобы я могла позволить своему сыну побаловаться здесь.
Мне вообще не стоило приходить сюда с ребенком.
Я должна была это понять еще на этапе одевания подгузника, что равносильно борьбе с ослиным упрямством, которого слишком много в таком маленьком человечке.
Потом мой сын испытал мои нервы, закатив истерику и решив, что он должен одеться сам, а позднее — в метро, которого он очень испугался.
Обычно мы передвигаемся на автобусах или трамваях. Но сегодня такая жара, что я даже не рискнула соваться в наземныйтранспорт.
И вот я здесь.
При очередной попытке Кира забраться на стол моего пока еще директора, я усаживаю сына обратно и подбрасываю его на коленке для отвлечения внимания.
Но он успевает сделать свое дело. Я неловко улыбаюсь и вытираю накапавшие слюни со стола салфеткой.
Владимир Викторович прочищает горло и подается вперед.
Теперь он держит ручку двумя руками и немного раздраженно покручивает ее длинными пальцами.
— Занятное создание, — сухо подытоживает он.
Его слова прилетают в меня подобно плевку, хоть и сказаны были с улыбочкой. Но это не та улыбочка, на которую непроизвольно отвечаешь взаимностью. Нет, наоборот хочется как можно скорее сбежать отсюда.
— Извините, — я перехватываю сына поудобней и начинаю активней подкидывать его на коленке. — Мне не с кем было оставить ребенка.
— Я предпочел бы поговорить без нежных ушек. Ну да ладно. Навряд ли он что-то поймет.
Тяжело сглатываю: его слова не предвещают ничего хорошего от этой беседы.
— Итак, может, начнем с того, что ты расскажешь мне обо всем, что произошло в твою вчерашнюю смену?
— Мама-ська! — Кирилл хватает мое лицо обслюнявленными руками и хлопает по щекам. — Котю омомо.
Я одариваю сына улыбкой и снова пытаюсь усадить, бормоча ему на ушко:
— Подожди, Кирюш. Дай маме поговорить.
Затем возвращаю взгляд к директору, лицо которого выглядит так, что к горлу подкатывает ком тошноты.
— Я понимаю, почему я здесь, Владимир Викторович. Но, уверяю вас, то, что произошло — чистая случайность.
Он насмешливо выгибает бровь.
— М-да? Ты действительно так считаешь?
— Я пролила коктейли на платье той девушки, — мой голос дрожит. — Я… Я признаю это. Но сделала это не специально! Клянусь!
Кирюша высовывает язык и начинает издавать звуки, которые напоминают те, что издает движок «Жигулей».
Владимир Викторович гримасничает, затем продолжает диктаторским тоном:
— Ты понимаешь, какого уровня мое заведение? Безрукие официантки не должны здесь работать.
— Этого больше не повторится! Поверьте мне, Владимир Викторович!
— Что именно не повторится? Твоя безалаберность или тупость?
Я вздрагиваю, как от пощечины, и сильнее сжимаю сына в руках.
— Ты работаешь в сфере обслуживания. Улавливаешь? Сфера. Обслуживания. — Он говорит со мной действительно как с тупым созданием. А потом его тон ожесточается: — Так какого черта ты устроила вчера в моем клубе?
Кирюша тут же разворачивается и, запищав, прячется у меня на груди.
Я поднимаюсь на ноги, чтобы перехватить сына и успокоить, укачивая.
— Он распускал руки, — цежу сквозь зубы, теснее прижимая сына к себе. — Я не против обслуживания, но против, чтобы мое тело кто-то трогал.
Владимир Викторович усмехается и откидывается на спинку стула.
— Такие люди, как Арзамов, могут выебать тебя, и ты примешь каждый сантиметр его члена с улыбочкой.
Внутри меня пузырится гнев, и я с трудом проглатываю слова, которые этот мерзкий ублюдок заслуживает.
— Я устраивалась на должность официантки, а не… — прикрываю сыну ушки, одно — ладонью, другое — прижимая к своей груди, и шиплю: — …шлюхи!
— Всегда есть исключение, дорогая. Для таких людей мы все — шлюхи. И для этого не обязательно трахаться с ними.
Гнев просачивается сквозь поры, но я не позволяю ему проникнуть в кровь и вскипятить ее, потому что дерзить сейчас этому человеку равносильно оскорблять палача, когда твоя голова уже на гильотине.
— Я возмещу ущерб. Мы ведь можем договориться, чтобы пару месяцев мне выплачивали только половину зарплаты? Плюс чаевые. Думаю… — я втягиваю носом воздух, пытаясь успокоиться, но так сильно нервничаю, качая на руках сына, что он, видимо, чувствует и сильнее прижимается к моей груди. — Я думаю, смогу рассчитаться с вами, Владимир Викторович. Могу взять подработку уборщицей или посудомойкой. Я…
— Видишь ли, — он цинично прерывает мой словесный поток. — Помимо того, что ты испортила дорогое платье, разбила посуду и сломала стол…
— Я не…
— Это произошло по твоей вине! — повышает он тон, вскакивая из-за стола. — Если бы ты не строила из себя целку, а сработала профессионально, все бы остались довольны! А теперь в высших кругах нашего города мой клуб поливают помоями! И все из-за какой-то идиотки с принципами!
Он выдыхает и, одернув пиджак, нервно зачесывает пальцами волосы назад. Затем возвращается в кресло и продолжает спокойнее.
— Есть люди, с которыми нельзя допускать ошибок, Самойлова. И Арзамов в золотой тройке этих людей. — Директор откидывается на спинку и небрежно вскидывает ладонь. — Мне жаль, Самойлова, у тебя милая мордашка, но мы вынуждены с тобой попрощаться.
Горячая волна вспыхивает в моей груди и подскакивает к горлу. Жжение впивается иглами и безжалостно поднимается еще выше: к носу и глазам. Настолько, что мне физически больно.
— Владимир Ви…
— Нет, девочка, давай простимся достойно, без слез.
Я всхлипываю и быстро вытираю выскользнувшие из глаз горячие капли обиды.
Кирилл пытается вырваться из рук, но я силой притягиваю его обратно, переступая с ноги на ногу.
— Я… Я прошу вас, — ком в горле мешает говорить, — дайте мне хотя бы две недели, пока я не подыщу что-то другое.
— Прости, Самойлова, но нет. Мы не готовы рисковать своей репутацией. Да и дурной пример заразителен. А мне это не нужно.
Мой подбородок дрожит. Это хороший клуб для заработка, здесь чаевые бывают больше зарплаты. Где я еще найду такое место? И сколько у меня уйдет на это времени?
— У меня маленький ребенок… Прошу вас…
— О ребенке нужно было думать раньше. Услужи ты вчерашнему гостю, золотые памперсы бы сегодня покупала.
Мне становится тяжело дышать, а ком в горле становится таких размеров, что говорить физически невозможно.
Я киваю: мол, все поняла, и разворачиваюсь, чтобы уйти.
— Подожди.
Я останавливаюсь и оборачиваюсь, а в глазах будто куча стекла, так больно смотреть. Но я вижу. Вижу, как он вынимает из внутреннего кармана пачку денег и, отсчитав несколько розовых купюр, небрежно кидает их на стол.
— Возьми. Пригодятся.
Я горько усмехаюсь, и слезы наконец брызгают из глаз.
Если я думала, что чувствовала себя униженной в той випке, то
