так сказать, в недрах самое себя. Чтобы не смущать, не ставить в неловкое положение, не услышать чего лишнего и со всеми остаться в наилучших отношениях.
– Революция или череда гражданских войн в России отбросили бы ее из Европы, – подытожил Меттерних свои разговоры в курительной. – И избавили бы нас от двухвековой головной боли. К сожалению, мятежники не оказали цивилизованному человечеству такой услуги. Проворонить такой шанс! Вы правы, Людвиг: они безмозглы и заслуживают своей судьбы.
– Но кто же тогда закроет Европу от орд азиатских варваров? – подала голос Дарья. – От нового Чингиса или Тамерлана? – Ей казалось, что она прибегла к безотказному аргументу. – Кто же защитит нас?
– Сарматы[12]. – Меттерних отсалютовал граненой рюмкой с полынным ликером чете Вонсовичей.
Те переглянулись и заулыбались, точно пойманные за кражей варенья дети. А вот на лице Фикельмона выразилось глубокое сомнение.
– Они себя защитить не могут.
Графиня Вонсович раздула ноздри тонкого носа.
– Да, мы беспомощны. Теперь беспомощны, когда все наши земли отняты соседями. Но в былые дни мы обладали Кремлем, заставляли русских и немцев дрожать при одном нашем имени.
– Большое преувеличение, мадам. – Шарль-Луи говорил любезно, но с холодком. – Большое преувеличение. Надеюсь, господин канцлер это понимает? – Он всем корпусом развернулся к Меттерниху. – Кроме того, ваша светлость, мне непонятно, зачем разрушать одну империю, чтобы на ее обломках создать другое чудовище, расположенное куда ближе к нашим границам?
Клеменс слабо улыбнулся. Да, он посылал в Петербург правильного человека, который будет мыслить с царем в унисон, создавая иллюзию единства мнений по ключевым вопросам.
– Никто не говорит об империи, друг мой. Просто маленькое, очень слабое королевство из части наших галицийских земель.
– Но к нему немедленно примкнут другие провинции! – воскликнула Анна Вонсович. – Земли, которые находятся под гнетом завоевателей.
– Увидим, сударыня, увидим, – досадливо кивнул ей Клеменс. Было заметно, что дальше игры в карманную польскую независимость его мысли не простирались. – Друзья мои, не буду скрывать от вас правду, – канцлер тряхнул салфеткой, – мы в отчаянном положении. Русские вот-вот преодолеют Балканский хребет и двинутся на Стамбул. Как будем предотвращать катастрофу?
Лебцельтерн пожал плечами: а зачем?
– Когда нашу границу с юга облягут русские провинции или союзные России государства, которые станут есть у Петербурга из рук, тогда посмотрите, – Меттерних повел шеей, точно ему давил воротник. – А славяне, которые веками живут под защитой Австрии, начнут волноваться и перекидывать шарик огня из одного конца империи в другой… – Клеменс не стал договаривать. – Поэтому сто крат лучше и даже моральнее зажечь чужой дом. – Он поднял глаза на супругов Фикельмон. – Отправляясь в Петербург, вы должны знать самую суть нашей политики, чтобы быть готовыми к неприятным вопросам, которые вам непременно зададут, когда Галиция будет объявлена самостоятельным королевством.
Шарль-Луи всем лицом изобразил неудовольствие.
– И что же нам говорить царю? Такие действия бесчестны, несправедливы…
– Кого вы намерены короновать? – Дарья сама удивилась тому, как уверенно вмешалась в разговор мужчин.
Меттерних даже захлопал в ладоши.
– Браво, мадам. – Он победно глянул на ее недогадливого мужа. – Ваша супруга мыслит быстрее. А действительно, кого? Кого мы можем короновать?
* * *
Следующий день. Шенбрунн
Совсем необязательно было подниматься в покои принца Рехштадского на втором этаже. Достаточно вызвать его в Розовый кабинет, в котором, правду сказать, не цвели розы. Зато в комнате имелось кое-что поценнее: панели из розового дерева, в которые, как в рамы, были вставлены кусочки индийских миниатюр на шелке.
Принц заставил себя ждать. Намеренно, канцлер это знал. А спустился, будто только что оторвался от завтрака: белая жилетка, под ней аж хрустящая от крахмала рубашка, в руках саксонская салфетка с императорской короной.
«Неужели этим бедняга Франц хочет подчеркнуть свою принадлежность к августейшему семейству?» Меттерних вздохнул. Да она случайно оказалась у него в покоях. Остальное белье грубое – силезский лен.
– Прошу простить мое невольное промедление…
«Вольное, вольное», – хмыкнул про себя Клеменс. Вон кудри-то как успел завить и уложить.
Юноша изучающе скользил взглядом по лицу гостя. Его лоб, брови, глаза – все отцовское. Зато щеки одутловатые, как у матери. Ее же пухлые губы. Бедная Мария-Луиза, теперь герцогиня Пармская, замужем за генералом Нейпергом, своим придворным шталмейстером.
– Я полагаю, что лишь самые серьезные обстоятельства могли побудить вашу светлость к визиту, – начал принц.
Меттерних показал ему на кресло. Он сам, в нарушение всех приличий, давно сидел. И чувствовал себя от этого наилучшим образом. Кто же еще отважится обнаружить перед выскочкой правду? Не спасует, не спрячется за этикетом, как за щитами римского легиона?
Канцлер давно привык, что вся тяжесть империи – на нем. Что старый государь едва держит корону на седой голове. Что его подагрические ноги не стоят на паркете. Что на трон под мантию пора подкладывать подгузник. А кто ему унаследует? Яйцеголовый сын Фердинанд, у которого сплюснутый на висках череп так давит на мозг, что мешает связно говорить? Та же беда и с братьями – больны еще в колыбели. Самый смышленый – этот выродок с почти крестьянской кровью корсиканца.
– Ваше высочество, – канцлер ласково глянул на принца. – Вы очень стеснены здесь, на родине матери. А французский королевский дом не может считать вас своим и потому глубоко равнодушен к вашей судьбе.
– Они мне не родня, – отозвался Франц. – Я их не виню.
«А стоило бы!» У Клеменса не хватало зла на этих недальновидных кичливых Бурбонов[13]. У них под боком подрастает тот, кто одним своим именем – и только им – способен воодушевить их подданных и вызвать бунт. Грех не интересоваться кандидатом на собственную корону!
– Хотите навсегда покончить со всем этим? – спросил канцлер. – С мелочной опекой, с придирками по пустякам, с неволей в самом унизительном, я бы сказал церемониальном, смысле слова?
Лицо Франца вспыхнуло.
– Хотите, – констатировал Меттерних. – Рано или поздно во Франции запылает пожар новой смуты. Но сейчас там тихо, и ничто не предвещает Бурбонам падения. Но есть другие престолы. Что вы знаете об отношениях вашего отца с Польшей?
Принц был застигнут врасплох.
– С Польшей? То есть с мадам Валевской?[14] Ну да, у них был сын… кажется. Я не уверен.
– С Польшей, а не с Валевской, – поправил Меттерних. – Кабетты приходят и уходят. Их дети тоже. А троны остаются. Или трон может быть возрожден. При содействии сильных держав, конечно.
Франц молчал, переваривая сказанное и не решаясь расспрашивать подробнее.
– К нашему двору прибыл эмиссар из Варшавы, некто Бржездовский. Такой же эмиссар отправился в Берлин. Они просят вас в короли. – Клеменс решил, что правильно будет ударить молотком по голове, пусть у паренька поднимется звон в ушах. – Мы смотрим на вопрос благосклонно. Галицийские земли будут объявлены независимым Польским королевством. Вас коронуют в Кракове. Если прусский король поспешит, то лоскутки польских земель без боев примкнут к Галиции и от другого участника разделов.
– А-а, – заикнулся Франц, – в Петербург тоже поехал эмиссар? Русский царь согласится?
Канцлер снисходительно смотрел на собеседника.
– В том-то и дело, что основная часть польских провинций сейчас у России. Они восстанут, как только узнают о провозглашении независимости в Кракове. Любое королевство нужно добывать, – Меттерниху хотелось ободряюще похлопать принца по плечу. – Не могу сразу обещать вам Париж. Но с чего-то нужно начинать.
