к своей широкой груди, давая выплакаться, не стыдя и не останавливая.
— Я повезу тебя домой, — сказал он, когда рыдания поутихли. — А потом вернусь сюда и буду сидеть у них на голове, пока не получу всю информацию. Каждый день. Ты не одна в этом, Анна. Запомни. Ты не одна в своей утрате. И больше никогда не суйся в такие места в одиночестве. Я рядом. Илья… был мне таким же родным человеком…
Он привез меня домой, уложил, заставил выпить теплой воды. Потом пошел на кухню, где моя сестра сидела с притихшими детьми. От них мы все скрывали. В версии для них папа сильно заболел в другом городе и врачи его лечат… Мне физически больно было, когда они задавали вопросы- «как папа? Не поправился ли? Когда сможет приехать? Не доктор ли Айболит его лечит?»
Марк и тут был рядом. Я слышала, как он говорит с ними. Не сюсюкает, а говорит по-взрослому, твердо: «Ваш папа — сильный. А мы с вами сейчас — команда. Будем помогать маме. Договорились?»
Марк не ушел той ночью. Он растянулся на диване в гостиной, огромный и неуклюжий, на детском одеяле, которое дети притащили из комнаты во время игры вместе с кучей других игрушек, а я даже не подумала впервые за всю жизнь, что нужно убрать за ними. И когда я вставала среди ночи, блуждая по дому как призрак, я видела свет от его телефона — он что-то набивал, прослушивал голосовые, прикладывая к уху, чтобы никого не разбудить, хмурился- и я видела, как сходятся на переносице его брови в синем свете от дисплея.
Подобно этому свету от экрана, в этой кромешной тьме его присутствие было не просто поддержкой. Оно было моим маяком. Неярким, но неугасающим. Я тонула- а он протянул руку. Это было так правильно чисто с человеческой точки зрения. Я бы, наверное, без этой помощи не выгребла…
Глава 6
ИЛЬЯ
Я закрыл глаза и увидел ее лицо. Ее взгляд, когда она верила моим словам. Она сейчас думает, что я разбился. Что я умер. Она... горюет. По мне. Да, конечно же, горюет. Аня всегда любила меня до безумия. Говорят, в паре всегда есть тот, кто любит, а кто позволяет себя любить. Вот у нас, думаю, по умолчанию понятно было, что в роли первого — она. Нет, н потому, что она не заслуживала любви. Анька была красивой девахой, чистой, порядочной, когда я ее присмотрел и решил, что идеально подходит для роли моей жены, тем более с отцом членом-корреспондентом РАН и матерью завкафедрой английского в МГУ, с дачей в Новом Переделкино и квартирой на Фрунзенской набережной. Нет, не чтобы примаком туда податься. Чтобы было чем гордиться и выпендриваться перед друзьями… А вот она реально умела любить, как никто. Вот такая она была…
Была…
Нет, Илюха, она не «была». Это ты «был», получается… Осознание всей чудовищности моей игры накрыло тяжелой бетонной плитой. Если я объявлюсь сейчас, меня спросят: «А где ты был? Почему не полетел?» И мне придется врать снова, выстраивать алиби, и одно неверное слово, одна проверка... и всплывет Светка. Наша однушка. Наши кутежи… Все рухнет. Я потеряю все: и Аню с детьми, и репутацию, и уважение ее отца, который в члены общественной палаты податься решил... Да и не только их… Я потеряю свою жизнь привычную… Все ее составляющие…
— Илюха? Ну, блин, че с тобой, а?! — испуганный голос Светки с типичной растяжкой слов, будто бы у нее во рту все время была жвачка, прозвучал где-то сбоку.
Я не слышал ее. В ушах стоял гул. На экране показывали обломки, черные пятна на воде. Море. Оно поглотило меня. Метафизически и буквально одновременно. По крайней мере, мою старую жизнь.
— Илья, — Светка осторожно тронула меня за плечо. — Это же... это твой рейс?
Она смотрела на экран, потом на меня. В ее глазах медленно просыпалось понимание, смешанное с животным страхом. Страхом потерять то хлипкое убежище, которое я ей дал.
— Ты... ты же здесь. Ты же не полетел…
Она сказала это не как вопрос, а как констатацию. И в ее голосе я услышал то же, что звучало и у меня в голове набатом: Что будет? Что теперь будет с нами?
Я отшатнулся от нее. От этой полуголой девчонки, от этого захламленного гнезда, от всей этой второй своей жизни…
— Молчи, — прошипел я. — Пока оставила меня в покое, залепила дуло и вышла. Поняла? Думать буду…
Она кивнула, громко сглатывая ком паники в горле, глаза стали огромными, полными слез. Она была просто глупой деревенской девчонкой, которую я сам развратил и втянул в этот кошмар.
Все сам… Все это вокруг- творение моих рук…
Я схватил телефон. Руки дрожали. Я должен был позвонить. Кому? В полицию? В авиакомпанию? Ане? И сказать что? «Привет, родная, это я, живой, я просто... забил на рейс и пошел трахаться к другой»?
Потом отшатнулся от трубки, кинул на кровать, понимая… Что не могу даже включить аппарат… Ведь телефон должен был утонуть с Ильей… Господи… Что же делать?!
Мир «до» рухнул. Началось «после». И я, стоя посреди комнаты в трусах, с лицом, искаженным паникой, не понимал, что делать…
И вдруг, сквозь шок и панику, проросла новая мысль. Не страх разоблачения. Не ужас перед последствиями вранья. А... освобождение. Чистый, холодный, циничный порыв души…
Обнулиться.
Взять от жизни второй шанс…
Нужно было признаться самому себе — последний год был кромешным адом. Не дома — дома-то все было как по маслу — идеально, скучно, предсказуемо… Ад был внутри меня и на работе. Дела шли под откос, несмотря на все наши с Марком усилия. Долги, сутяжничество с кредиторами, бесконечные, высасывающие все соки переговоры, за которыми не видно было цели.
А еще это гребанное, накатывающее паническими атаками среди ночи или бессонницей осознание, что большая часть жизни, самая ее яркая часть, самая интересная прожита… Я уж не буду моложе. Мне никогда уже не будет двадцать пять, когда ветер
