Читаем без скачивания Фамильные ценности - Магдален Нэб

— Поторопись, у нас еще много дел.

Он быстро кормил меня теплыми размокшими кусочками хлеба — я едва успевала глотать. Неужели вот так, на бегу, мы кормим и детей, заставляя их быстро-быстро все съесть, потому что сами спешим — на работу, к телефону, в туалет? Мы считаем, что они начнут непрерывно, не делая пауз, глотать, а они протестуют: проливают, роняют еду, стучат ложкой. Я не протестовала. Есть не хотелось, зато по крайней мере эта еда легко глоталась. Я старалась от него не отставать. Он поднес миску мне ко рту, и я выпила остатки.

— Назад в палатку! И вытри рот. Можешь снять маску.

Молния опустилась. Я с удовольствием сняла маску и высморкалась. Потом прислушалась к тому, что делалось снаружи, к шепоту.

Молния вновь поднялась. По запаху я узнала Мясника и съежилась от страха.

— Подвинься, я должен кое-что достать.

Я отшатнулась от огромной черной лыжной маски. Он протиснулся мимо меня и из дальнего угла палатки извлек голубой полиэтиленовый пакет с запасами. Еще не совсем разогнувшись, он вдруг застыл. Когда я увидела, на что он смотрит, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Наверное, я заснула с куском хлеба в руке — верх спального мешка и пол были усеяны крошками. Черная голова повернулась ко мне, он отбросил пакет в сторону. Спрятаться было некуда. Я могла лишь заслонить лицо свободной рукой.

— Дрянь! Мерзкая грязная сука! — Каждое слово сопровождалось ударом по голове.

Он схватил меня за волосы и подтянул к себе. От него несло жиром и затхлым запахом крови. Я перестала дышать.

— Не фиг делать из нас слуг! Привыкла, что за тобой всю жизнь убирают грязь какие-нибудь ублюдки. У нас это не пройдет! Нам и так приходится выносить за тобой дерьмо…

— Это не моя вина! — не выдержала я. Какой смысл в покорности, если тебя все равно бьют? — Вы сами привезли меня сюда и приковали! Я могла бы сходить в лес. Это не моя вина!

Казалось, сейчас он меня убьет, но в это мгновение в палатку просунулась другая черная голова.

— Что происходит? — спросил Лесоруб.

— Ничего. Выйди отсюда. Я все сделаю сам. Что сделает?

Голова исчезла. Мясник пнул меня ногой:

— Убери здесь все до крошки, мразь!

Он выбрался наружу, а я принялась счищать крошки бумажным полотенцем, смоченным минералкой. Ясно, что Мясник хотел меня ударить, потому что думал, что я богата или еще почему-то, — он всегда найдет оправдание. Глупо оправдываться: это все равно не поможет, а я скована и беспомощна. А может, он злится, потому что другие с ним не согласны? Я вспомнила тех двоих в машине.

«Без моего разрешения дотрагиваться до нее не смей! Здесь за товар отвечаю я…»

Кто же отвечает за товар тут? Чтобы это понять, надо взять себя в руки. Если они хотят получить за меня деньги, я нужна им живой. А между тем я могу умереть от чего угодно: от удара по голове, от какой-нибудь инфекции, от пищевого отравления. Я должна играть по их правилам, иначе погибну. Я надеялась, что главный здесь — Лесоруб, ведь именно он приказал Мяснику выйти из палатки.

Застежка поднялась. Появилась голова в черной лыжной маске. Я сразу узнала Лесоруба.

— Подвинься, я должен войти. — Он протиснулся мимо и лег на правый бок, лицом ко мне.

Было слишком темно, чтобы разглядеть его глаза в узкой прорези шапки. Это был мускулистый, крупный, но не толстый мужчина. Голос его звучал молодо. На боку — кобура с пистолетом.

— Ляг на бок, я должен заклеить тебе глаза.

— Нет! Прошу вас, не надо. Здесь так темно, и я обещаю не выглядывать…

— Успокойся. Это в твоих же интересах. Если ты никого не увидишь, ты не умрешь.

— Но я же все время в палатке. К тому же я понятия не имею, где мы находимся, а вы всегда в масках.

— Знаешь, как противно все время ходить в маске, так что лучше не рисковать. Да и для тебя безопаснее.

Он открыл пластиковый пакет, который достал Мясник, и начал отрывать широкую полосу марли.

— Лежи спокойно, черт возьми! — Теперь он на меня орал.

Я ведь лежу спокойно, почти не дышу. Почему же он кричит? Со мной столько времени говорили шепотом, что крик меня напугал, однако его злость была неестественной.

Затем он шепнул:

— Поверь, так безопаснее. Придержи-ка эту ткань на глазах.

Он положил мне куски марли на оба глаза, и я придерживала их, пока он резал пластырь — по одному куску на каждый глаз, потом наклеил широкую ленту от виска к виску, затем выше, ниже, снова по глазам. Сильно прижал, облепляя нос. С каждым последующим слоем мне казалось, что я слепну сильнее и сильнее, хотя это было невозможно, я ничего не видела уже после первого.

— Предупреждаю — не трогай их! Даже не прикасайся!

Я не пошевелилась. «Почему он кричит?» — думала я, а вслух произнесла:

— Обещаю, я…

Он приложил палец к моим губам и прошептал:

— Если почувствуешь, что повязка сползла, скажи мне. Если кто-то заметит, что ты пыталась отодрать ее или приподнять, у тебя будут неприятности. А сейчас — уши.

Я ужаснулась. Быть и глухой, и слепой — этого я не перенесу. Я боялась сойти с ума, а не того, что он собирался делать. Наверное, подумала я, он просто вложит в уши вату и залепит пластырем. Я почувствовала, что он шевельнулся.

— Положи голову мне на колени. — Он подвинул меня к себе, и я легла, свернувшись, как он велел. Я услышала, как открылась палатка.

— Держи. Ты должен использовать эти. Мясник. Я ощущала себя в безопасности: от Мясника меня защищала спина Лесоруба.

— Эти вставлять нельзя, забери. Ей не выдержать боли, хочешь, чтобы она рехнулась? Мы с ней тогда не справимся.

— Босс приказал.

— Ладно, давай сюда.

Молния опустилась. Лесоруб вплотную придвинул ко мне лицо, я чувствовала его кожу. Шапочки, закрывающей лицо, на нем не было.

— Пощупай-ка. — И он положил мне что-то на ладонь. — Знаешь, что это такое?

— Да. — Я тут же поняла, что это: резиновые затычки для ушей, которыми пользуются ныряльщики.

— Я не их тебе в уши засуну, а то умрешь от боли, но ты должна сделать вид, что это именно они, ясно? С ними бы ты не услышала ничего, ни-че-го. А теперь лежи спокойно.

Я повиновалась. Он начал запихивать мне в правое ухо кусок ваты все глубже и глубже, пока от нестерпимой боли я не дернула головой.

— Не дергайся. Это вата. Или хочешь резиновые затычки?

Я снова замерла. Он продолжил, пока, казалось, не завинтил тампон прямо в мозг. Потом выудил что-то из сумки и щелкнул зажигалкой. Пауза.

— Не шевелись. Я залью вату горячим воском со свечи. Если дернешься — обожгу, сама будешь виновата.

Закапал воск. Пш-ш-ш… пш-ш-ш… ш-ш-ш. В голове волнами прокатывался мягкий шум, как от камня, брошенного в пруд. Следующий слой ваты и вновь мягкое шуршание, словно морские волны набегают на берег и отступают. Пш-ш-ш… пш-ш-ш… пш-ш-ш… И еще вата, и снова воск…

— Повернись.

— Пожалуйста, не надо… Я больше не напрягалась, я чувствовала себя слабой и беспомощной как ребенок и заплакала.

— Не плачь! У тебя же пластырь на глазах!

Я об этом совсем забыла, и сейчас глаза, щеки и виски под пластырем горели, как от кислоты.

— Повернись. Дыши глубже, тогда успокоишься.

Теперь он засовывал вату мне в левое ухо, придерживая меня за шею, чтобы не дергалась. Пш-ш-ш! — снова воск. Когда работа была завершена, я оказалась в совершенно другом мире. Я должна научиться жить в темноте с двумя огромными морскими раковинами вместо ушей, с неизменными, настойчиво бьющими волнами прибоя в черной ночи. Откуда-то из глухого мрака невидимая рука дотянулась до моей, и ниже, чем шум волн, прозвучал голос Лесоруба:

— Дай руку. Это кольцо придется снять. Кольцо Патрика! Мое любимое украшение.

— Пожалуйста, не надо! Ну прошу вас, только не кольцо!

— Это для твоего же блага. Вот увидишь. А сейчас запомни, где тут все лежит. Справа судно и туалетная бумага. Вода и бумажные полотенца сзади, за головой. Я сниму замок у тебя с руки, так будет легче. Пальто слева. Залезай в спальник и полежи на спине, пока не успокоишься. Цепь я ослабил. Мы будем сковывать запястье только на ночь и освобождать утром.

Ну и что? Для меня теперь всегда ночь. И что может значить утро? Я вспомнила сегодняшние крошки хлеба и спрятанные куски курицы.

— Послушайте! Вы еще здесь? — Голос грохотал в голове. Я чувствовала себя морским чудищем. — Прошу, послушайте меня…

Я вела себя, как нашкодивший ребенок, который вынужден признаться в содеянном, но я должна была ему сказать: от курицы надо было избавиться — сама я теперь ее не найду.

— Я должен идти. Много дел. Остальные вернутся с минуты на минуту…

— Выслушайте меня! — Значит, остальных сейчас нет! Я должна заставить его помочь мне. — Я кое-что завернула в туалетную бумагу — это где-то справа.

Он нашел. Я забралась в спальный мешок, а он, приблизив лицо, сказал: