под ней ужас ужасный! Всякое, знаете ли, может быть.
— Про него. Через мост проходит единственная дорога мимо Видков на столицу. Не прогоним тролля — зачахнут Видки. Поэтому, хочу я, Рован Сладкоголосый, нанять тебя, чтобы ты убил тролля.
— Я?!
Побледневший певец рванул завязки плаща, чувствуя, что дышать становится нечем.
— Ты.
— Но благородная донна, какой из меня убийца тролля? Я в жизни никого не убивал, даже когда курицам головы рубили — отворачивался! Помилуйте, не смогу я! Он же нечисть. Тут рыцари нужны в доспехах, инквизиторы с молитвами, ну может и без молитв, но один я точно не справлюсь! Да я тяжелее лютни ничего в руках не держал.
Но дама была непреклонна.
— Вот лютня тебе и поможет.
Уязвленный до глубины души, певец прижал к груди свое единственное сокровище.
— Если вы, благородная донна, полагаете, что я этим прекрасным инструментом буду вульгарно дубасить по голове какого-то вонючего тролля…
Из-под черной вуали послышался вздох, в который уместилась вся скорбь мира.
— Вас что, в столицах ваших нечему не учат? Не надо вульгарно дубасить. Надо сыграть его песню. Тролли поют на рассвете.
Рован, хотя и прозванный монной Перл Крепкоголовым, почувствовал, что голова его идет кругом, не вмещая всего услышанного.
Тролли. Поют. На рассвете.
— Я представляю себе эти голоса, — убито прошептал он.
— Лучше не представляй. Хотя, каждый поет, как может, не так ли? Так вот, убить тролля можно, достаточно исполнить его песню задом наперед. Если сделать это без ошибки, тролль окаменеет. А может быть, рассыплется в пыль или сгорит, не знаю. До сих пор это никому не удавалось.
— А если с ошибкой? Ну, предположим, ошибся я с одной нотой, с кем не бывает…
Черная дама покачала головой.
— Тролли очень трепетно относятся к своему пению. Так оскорбить его в лучших чувствах, это подписать себе смертный приговор, Рован Сладкоголосый.
— Ну, надо же…
— Я заплачу. Двести золотых монет, певец. Этого тебе хватит, чтобы два года кутить в лучших трактирах Белогарды, или купить себе дом где-нибудь поближе к морю, может даже с собственным виноградником.
— Триста, — услышал свой голос Рован, и тут же обругал себя нехорошими словами, которые при женщинах и вспоминать-то не след. Но уж очень недурно было бы и правда купить лет через несколько домик у моря, складывать песни не за деньги, а для души. А вечерами попивать вино собственной лозы.
— Хорошо, триста, — согласилась Черная Дама. Из-под вуали показалась рука, весьма приятная на вид, в ладони соблазнительно круглился кошель. — Двести сейчас и сто после окончания дела. И не вздумай бежать, Рован Сладкоголосый. От меня еще никто не сбегал.
Сбежать. Сказать по правде, такая мыслишка крутилась в голове у певца. Не слишком это красиво, конечно, бросать благородную даму в беде, да еще после того, как она тебе заплатила. Но все же Рован, хотя не относил себя к людям отменно храбрым, понятия о чести имел. Хотя бы потому, что его отец был не кто-то, а дон Пьерре де Люц. Правда, кроме этого Рован о нем ничего не знал, потому что матушка его была не донной, а прачкой в замке донна Пьерре. Но все равно, голубая кровь не водица. Пусть и текла она в его венах наполовину разбавленной красной кровью веселой прачки. Так что неблагородно это, бросать даму в беде, да и Видки жалко, хорошее место, и люди хорошие. Уж в этом странствующий певец разбирался. С другой стороны… Рован тоскливо погладил бок лютни. С другой стороны, как же жить-то хочется!
— А могу я отказаться?
Рован поедал взглядом кошелек, но не спешил его принимать.
— Боюсь, что нет, — любезно ответила Черная Дама. — Поймите, милейший, ничего личного, но я должна думать о своих людях. Лио вы попытаетесь, либо я посажу вас на цепь в подвале замка на всю вашу оставшуюся жизнь. Правда, длинной она не будет, замок стар, и в дожди подвал затопляет. Но выбирать, конечно, вам.
Замечательный выбор, горько думал певец, спускаясь во двор. Тяжесть золота душу не грела, скорее наоборот, ощущалась камнем, тянущим его на дно. Он уже проклял тот день, когда решил покинуть Сафру. Чего не сиделось на месте? Можно было до осени там остаться, а то и до зимы. Глядишь, кто-нибудь другой бы попал в такую передрягу, что, других бродячих певцов нет? Есть, и много. В основном, конечно самозванцы, выучившие три аккорда и поющие про «вечную любовь», но такого, если тролль и прибьет, так ничуточки не жалко.
— Ну что? — осведомилась заботливо монна Перл, уже поджидающая своего спутника во дворе замка. — Что-то ты бледен, соловей мой сладкоголосый. Что от тебя наша дама хотела? Песен? Али сразу любви?
И тут Рована прорвало. Швырнув себе под ноги берет, он в самых красочных выражениях высказал все, что думает о донне Маргарите, ее замке, ее тролле, о мироздании в целом и о том, куда смотрят боги, старые и новые. Боги (старые и новые) если слышали этот прочувствованный монолог, то, наверняка, краснели там, на небесах. А здесь, на земле, монна Перл, потупив очи, молча пережидала грозу.
В себя Рован пришел, когда слова иссякли, а поднявшееся солнце припекло голову, и без того горячую. Погрозив светилу кулаком, он безнадежно спросил трактирщицу:
— Ну вот и что мне теперь делать?
На это у монны Перл был готов свой ответ.
— А пойдем-ка, вернемся в трактир. Что-что, а обед ты заслужил королевский. И ужин тоже. И чего ты, Рован Крепкоголовый взялся хоронить себя раньше времени? Да сыграешь ты эту песню тролля, делов-то.
— Задом наперед!
— И задом наперед сыграешь. Хотя, услышь я такое, сама бы умерла, наверное, от неожиданности. Ты лучше послушай, что я сегодня для тебя приготовлю! Перво-наперво — пирог со свежей клубникой. Тесто я еще с вечера поставила, а клубнику я тебе собственноручно наберу, сладкую-сладкую! Потом молочного поросенка на вертеле, лазана копченого. Раков сварю. Раки у нас знаешь какие? С кошку. С пивом дивно идут! А на ужин сделаю я тебе похлебку из пяти видов рыбы, с маслинами, лимоном и пряными травами. Ел такое? Да нет, где тебе, такое только у нас в Видках и попробуешь. Что еще? Еще мясо мелко-мелко порублю с приправами, и в виноградных листьях запеку. А к ним бутылочку настоящего белогардского виноградного вина пожертвую, «Мечта инквизитора» которое. Слышал о таком?
Рован Сладкоголосый спохватился, только когда они прошли половину пути от замка до Видков, оказалось, все это время он шел за монной
