от них тысячами километров и многими неделями пути.
Некоторое время я прожил в Шанхае — городе, который остался в моей памяти городом резких, разительных контрастов. Казалось, даже сам взрывной характер вездесущих жителей этого города предвещал грядущие важные события. И, как постоянное напоминание о том, чего никогда не должно было бы быть на Земле, поражали слова объявлений на зеленых оградах Международного сеттльмента: «Вход собакам и китайцам строго воспрещен». При всем своем своеобразном очаровании, прихотливом сочетании грубой силы и соблазнов Шанхай все-таки был кошмарным городом, и именно там я впервые почувствовал себя зрелым.
Позднее я имел возможность увидеть и отчасти понять истинное лицо Китая. Прежде чем окончательно обосноваться в Гонконге, я много ездил по стране и прожил два года в центральных районах, в городе Наньчане, где итальянские компании строили тогда авиационный завод. В Наньчане я впервые услышал о волнениях на юге провинции, говорили, что там «бандиты». Если бы я знал тогда, что это были местные крестьяне, объединявшиеся вокруг Мао Цзэдуна и его сторонников накануне Великого похода1, я бы обязательно попробовал познакомиться с ними поближе. К сожалению, я упустил эту возможность.
Здесь, в Наньчане, в августе 1937 года я впервые испытал, что такое воздушный налет: японское вторжение в Китай началось именно в том месте, где мы жили. Правда, несколько бомб, которые были сброшены японскими самолетами, вызвали больше паники, чем серьезных разрушений. Одна из них едва не угодила в квартал, где поселился итальянский технический персонал. Мне под беспорядочным перекрестным огнем спешно пришлось пробираться туда. Несмотря на молодость, мне предстояло эвакуировать из Наньчана в более безопасные внутренние районы страны, а потом в Гонконг сотню перепуганных, плачущих женщин и детей (среди которых была и моя собственная жена), так как на меня было возложено руководство этими работами. Эта и без того хлопотливая и нелегкая задача осложнялась еще тем, что как раз в эти дни Италия круто изменила свои политические альянсы, поссорилась с Китаем и подружилась с Японией.
Когда я возвратился в Европу, уже надвигалась вторая мировая война, и я сразу же примкнул сначала к антифашистскому фронту, а потом — к движению Сопротивления. Эти годы еще более закалили мой характер, обогатили жизненный опыт. Я принадлежал к немарксистскому левому движению «Джустиция э либерти» («Справедливость и свобода»), которое выступало за радикальное обновление итальянского общества (но увы, программа которого так и не была осуществлена) и вместе с коммунистами возглавило настоящую активную борьбу не на словах, а на деле.
«Справедливость и свобода» организовывала боевые группы в городах и долинах Альп. Однако реальные наши действия тормозились из-за недостаточно эффективной помощи со стороны союзников. Тогда еще, к счастью, я не успел попасть в полицейские черные списки и мог довольно беспрепятственно предпринимать деловые поездки за границу. Однажды в 1942 году я дерзко воспользовался этой возможностью и вместе с одним из моих друзей пробрался в расположенный в Берне центр американских разведывательных служб в Европе. Там мы заявили решительный протест командованию союзников и потребовали от них немедленных поставок снаряжения для наших боевых групп, действовавших в горных районах. Конечно, мало было надежды, что эта дерзкая выходка пройдет не замеченной нацистскими шпионами, державшими службы союзников в Берне под неусыпным наблюдением. Но, может быть, как раз благодаря дерзости миссия наша оказалась, в конечном счете, успешной, ибо после этого не только значительно увеличилась помощь союзников боевым отрядам организации «Справедливость и свобода», но и нам с другом удалось уцелеть и не угодить в тюрьму. На следующий год, после заключения перемирия 8 сентября, я все-таки принял решение уйти в подполье.
1944 год был для меня не очень удачным. В феврале во время одной из регулярных облав, проводившихся местными фашистами, я был арестован. Как раз тогда я только что вернулся из Рима, куда был послан для установления контактов с центральным руководством нашего движения. При аресте у меня нашли планы боевых действий, шифры и ключи к ним. К тому же в то время на берегу Средиземного моря, в Анцио, высадились союзники, и партизаны превращались в еще более серьезную угрозу для фашистов на полуострове (особенно боявшихся за коммуникации). Поэтому ни фашисты, ни нацисты не останавливались ни перед какими средствами, чтобы заставить своих узников заговорить, и как можно скорее. Все это значительно осложняло мое и без того тяжелое положение.
Я подготовился нравственно и физически к тому, чтобы оказать упорное сопротивление. На следующий день после моего ареста я должен был присутствовать, если бы остался на воле, на нескольких собраниях, поэтому главной задачей было продержаться до того момента, пока товарищи, заметив мое отсутствие, не подумают, что со мной что-то случилось, и не примут соответствующих мер предосторожности. Необходимо было выиграть время. При этом я уповал на то, что собственноручно стенографировал некоторые из обнаруженных у меня документов и нацистам не так-то быстро удастся их расшифровать. Так и случилось — я оказался для них крепким орешком. Я был здоров как бык и смог не один день выносить жестокие нацистские пытки. Однажды утром на тюремном дворе я случайно увидел одну знакомую, попавшую сюда в поисках пропавшего сына. Узнав меня по пальто — лицо мое к тому времени изменилось от побоев до неузнаваемости, — она немедленно сообщила об этой встрече товарищам. Они приняли решение приговорить к смерти полицейских главарей за применение пыток к политическим заключенным.
Тюремщики вдруг перестали меня терзать, но перевели в ранг заложника, пригрозив немедленно со мной разделаться в случае смерти одного из них. Мои товарищи, разумеется, не собирались идти ни на какие перемирия и сделки с врагами, но они испробовали все, чтобы освободить меня. Они, например, предлагали различные варианты обмена заключенными, но и это не устраивало тюремщиков, которые не хотели выпускать меня на свободу, так как под угрозой находились их собственные головы.
Так проходил месяц за месяцем, а я все оставался в тюрьме. Трижды за это время тюремное начальство отказывалось передать меня в распоряжение других фашистских подразделений или командования СС, которые собирались расстрелять заключенных. Но моя жизнь по-прежнему была незримыми нитями связана с жизнями моих тюремщиков. И пока им удалось каким-то образом сберечь головы, моя тоже оставалась при мне.
С приближением конца войны крах фашистского режима становился все более неминуем. Положение мое делалось все опаснее. Надо мной, как и над другими заключенными, нависла угроза стать жертвой последней отчаянной мести фашистов. Одиннадцать месяцев заключения были одним из самых ярких периодов моей
