Читаем без скачивания Мои миры, твое отчаяние. Танец 2 - Кошка Маришка

______________

Снейп сдержал свое обещание и в час дня он размашистой походкой вошел в Большую гостиную. Черная мантия развевалась за ним. Это выглядело в некотором роде впечатляюще.

Гарри хмыкнул про себя. Зельевар постоянно носил тяжелую одежду черных цветов. Исключение составляла белая рубашка, которая одевалась под низ. Но под сюртуком и мантией ее практически не было видно. И этот человек ругал его за то, что он разжигал камин!

Возможно, Снейп накладывал на свою одежду охлаждающие чары. В Дурмстранге полагалось носить сапоги. Даже поздней весной и ранней осенью. Они, конечно же, были удобной обувью, но очень уж жаркой. Обычно на них накладывали заклинание, регулирующее температуру, и успокаивались.

Глядя на Снейпа, можно было понять, что он стремился запугать не только словами и своим поведением, но еще и своим внешним видом. Все эти заслоны, воздвигнутые опекуном, были не более, чем защитой. И Гарри было интересно, что же он скрывает под ними. Что так тщательно оберегает? Чего так сильно боится? Вряд ли у него когда–либо появится возможность спросить об этом прямо и получить ответы.

Снейп нахмурился, чуть опустил голову, скрестил руки на груди и посмотрел на Гарри исподлобья. Видимо, это была его излюбленная преподавательская поза.

— Так, Поттер. Слушай меня внимательно. По несколько раз повторять я не намерен. Посмотри на фортепиано. Видишь первые семь белых клавиш?

Мальчик кивнул.

— Так вот. Запоминай: до, ре, ми, фа, соль, ля, си.

Называя каждую ноту, зельевар нажимал соответствующую ей на клавишу.

— Тут все просто. На семь белых клавиш пять черных. У них нет самостоятельных названий. Первая черная клавиша находится между клавишами до и ре. Поскольку она выше на полтона, чем до, то ее называют до–диез. С другой стороны эта черная клавиша на полтона ниже, чем ре. Так что ее же можно назвать ре–бемоль. Надеюсь, тут все понятно?

Гарри поспешно кивнул и сделал на пергаменте несколько пометок.

— Двигаемся слева направо. Эти семь белых клавиш и пять черных — фортепьянная октава. Всего двенадцать тонов, Поттер. А сколько разных мелодий, сколько великих произведений! Двенадцать тонов, в них все: от любви до ненависти, от счастья до отчаяния. Но вернемся к октавам: субконтроктава, контроактава, большая, малая, первая, вторая, третья, четвертая. Различать их потренируешься без меня.

Мальчик посмотрел на множество клавиш. Они притягивали. Хотелось нажать на каждую и послушать, что из этого получится… Но… Он боялся перепутать все октавы, как было, когда он пытался сыграть третий концерт Рахманинова.

— Тут я написал тебе все нотные обозначения. Ты их должен знать так же, как основную таблицу взрывоопасных взаимодействий. Думаю, трех дней тебе должно хватить на то, чтобы разобраться с этим и соответственно освоить.

Гарри старался запомнить все знаки, рядом с которыми стояли сухие пояснения. Но они немного путались. Мальчик боялся показаться глупым. Он видел у Снейпа в библиотеке нотные записи. И если на следующем занятии опекун решит дать их Гарри, то мальчик точно запутается. Когда он какое–то время внимательно рассматривал записи, все было абсолютно просто. Но играть же надо относительно быстро. И мальчик боялся, что просто не успеет разобраться, какую ноту означает написанное.

Времени на созерцание огня в камине просто не осталось. Мальчик постоянно повторял заученное и проверял себя. Иногда он сидел за инструментом. Гарри казалось, что он зачарован. У него была какая–то своя необычная аура.

Снейп вернулся домой через три дня и тут же принялся проверять мальчика. Правда, по мнению Поттера, это больше напоминало допрос. Когда же он завершил это, то поставил перед ним нотную запись.

— Сыграйте это, Поттер.

Мальчик пробежал глазами по нотной записи.

— Что это?

— Отрывок из Flower waltz Чайковского.

Мальчик внимательно несколько раз проглядел запись и несмело прикоснулся к клавишам. Он попытался сыграть требуемое.

— Поттер! Немедленно прекрати! Что это? Это игра? Ты попадаешь мимо нот! Это просто невозможно слушать! Ты совершенно рассеян!

Гарри сжался на стуле.

— Хорошо, возможно, тебе стоит привыкнуть к инструменту. Попробуй просто перебрать ноты. Вслушайся в них.

Мальчик закрыл глаза и нажал сначала одну клавишу, потом другую… У каждой ноты был свой цвет. С каждой октавой менялся лишь оттенок. Один и тот же цвет мог быть темным, мрачным, тяжелым и ярким, светлым, невесомым. Каждая нота отличалась от другой. Это очень явственно ощущалось.

— Если хочешь, попробуй что–нибудь наиграть, — саркастично хмыкнул Снейп.

— Хорошо.

Гарри открыл глаза и внимательно посмотрел на клавиши. Он попробовал представить, как выглядит его боль, отчаяние и беспокойство. Совместить картину, состоящую из эмоций, и музыку оказалось весьма сложным делом. Но потом Гарри отпустил себя. Отчаяние темно–синей нотой до в малой октаве дребежала сигналом тревоги, желая обратить на себя внимание, позвать на помощь. Беспокойная быстрая музыка кричала о всех волнениях, о сумятице, что была в душе мальчика. Страхи темными переливами вплетались во всю атмосферу.

Становилось легче. Запертое внутри наконец–то нашло выход и отозвалось в нотах. Цвета смешались перед внутренним взором, превратившись в ураган из красок. Черные, синие, красные… разных оттенков, темные, тяжелые и теперь свободные…

Гарри сделал глубокий вдох, а потом выдохнул, выпуская из себя все это. Потребность играть исчезла и мальчик остановился.

— Отвратительно, Поттер! Совершенно не мелодично. Сбивчиво. Никакого ритма, — каждое слово Снейп будто бы выплевывал из себя. — Я оставляю тебе ноты. Тренируйся. Через два дня встретимся вновь.

— Как скажете, сэр, — тихо пробормотал мальчик.

Зельевар вылетел из гостиной и поднялся к себе в комнату. Мальчик так и не понял причину, по которой Снейп скрылся с такой поспешностью. Возможно, Гарри вложил в музыку немного своей магии. Так обычно делали Офелия и Мирослава. По их словам, это необходимо для оживления музыки. Чтобы она легче могла достигнуть души слушателя.

Эмоции, которым дал выход Гарри, были не самыми приятными и вполне объяснимо, что Снейп не пожелал слушать все это.

Не менее возможной причиной было то, что зельевар обладал прекрасным музыкальным слухом и тонкой душевной организацией. Эти два его свойства указывали на то, что ему просто физически тяжело было слушать невежественную и весьма непрофессиональную игру на инструменте, коей точно являлась игра Гарри.

Мальчик с грустью посмотрел на ноты и, подавив тяжелый вздох, начал их разбирать. Чайковский ждал.

Дождь смывал с природы всю грязь и усталость от зноя. Жухлая трава будто бы пробудилась ото сна и теперь, встрепенувшись и встряхнувшись, ярко зазеленела. Казалось, что природа радовалась возможности напитаться силами и сбросить с себя оковы жары.

Все торжествовало и радовалось дождю. Окружающее наполнилось множеством мелодичных звуков. Гарри жадно вслушивался в каждый стук и шелест. Он глубоко вдыхал необычно свежий озоновый воздух. Мир для него остановился.

Поттер совершенно не понимал, почему посадил себя в добровольное заточение в поместье, когда рядом с ним было очень яркое, необычайно наполненное жизнью пространство.

Мальчик закрыл глаза и начал наслаждаться симфонией дождя. У нее был ярко–зеленый цвет с вкраплениями серо–голубого и чувство полной свободы и гармонии.

В один из промозглых вечеров, стараясь согреться от пламени свечи, Альберт сказал, что в этой жизни человек стремится к гармонии в трех направлениях: с самим собой, с природой и с близкими людьми.

Гарри тогда не понял его, но теперь он осознал смысл сказанного в полной мере. Мальчик посильнее сжал в своей руке древко метлы и поднялся в воздух.

Это было прекрасно. Тяжелые прохладные капли ложились на лицо мальчика, путались в его волосах. Поттер направил свою метлу вперед в сторону лугов. Ветер трепал его свободную рубашку. Он пьянил. Мальчик сам себя чувствовал ветром. Свободным, неуловимым, стремительным, живым.

Мысли о Квиррелле больше не разъедали душу, как кислота. Конечно, он не простил себя до конца, но и не загонял в пучины собственного безумия и отчаянного самобичевания. Дышать полной грудью стало невообразимо легко.

Дориан все так же заботил Гарри. Поттер каждый день ждал от него письма. Но его не было. Прилетали птицы от Альберта, Эдвина, Офелии, Мирославы и даже от Крама… Но от Стана не было ничего. Иногда Поттер принимался фантазировать о том, что Дориан просто заболел и не мог ответить ему из–за этого. Или Спес по рассеянности потеряла его письмо по дороге. Но потом Гарри понимал, насколько глупы все эти предположения.