сожидает долгий. Сперва – Дебрянск[50], затем – Новгород-Северский наш.
…Братья уже давно спали, а Всеволод-Кирилл, забросив руки за голову, всё смотрел в непроглядную ночную тьму.
Ведь Игорь в чём-то прав. Вот стукнул уже тридцать один год, а кто он таков, первенец князя Олега? Отца звали на Руси презрительно «Гореславич», памятуя, как наводил он поганых на землю Русскую. И это противное прозвище теперь и на них, сынах Ольговых, висит, как будто уже изначально они преступники какие.
В тридцать лет свои был уже единожды Всеволод-Кирилл женат. Супруга, двухродная племянница, дочь Николы Святоши, два лета назад ушла от него, постриглась в монахини. Детей от неё молодой князь не имел. Теперь стал задумываться он о новом браке, да всё никак не мог решить, как поступить. Игорь – тот женат давно на половчанке, дочери хана Аепы Гиргеневича, хотя деток от неё тоже не имеет. Зато у Глеба уже двое малых ребят, от греха с одной боярыней родились, растут в Стародубе.
У него, Всеволода-Кирилла, тоже есть полюбовница, боярыня замужняя, краса писаная. Но не отбирать же ему её у мужа и жениться! То – позор будет.
В последнее время, после роспуста[51], перестал молодой князь боярыню ту навещать. Возникла в голове у него одна мысль, но никого из братьев он в свои намерения до поры до времени посвящать не хотел.
Всеволод-Кирилл повернулся на лавке, устроился поудобней, закрыл глаза. И тотчас в памяти возник солнечный день, Киев, лестница витая, ведущая на хоры собора Софии. Он стоит, в праздничном кафтане, подпоясанном кушаком с золотыми нитями, в шапке горлатной[52], весь нарядный, возле высокого столпа. Навстречу ему, шелестя шёлком и парчой одежд, выплывают одна за другой княгини и княжны из Мономахова семейства.
Вот княгиня новгородская, свейка[53] Христина, жена старшего Мономахова сына, Мстислава, выступает вся во злате, лицо с алыми губами и коротким вздёрнутым носом густо набелено, щёки подрумянены. Не то чтоб красива, но настоящая княгиня, породистая, надменная, знающая себе цену. И две девочки-дочери в платьицах дорогого бархата спешат за ней следом, тихонько переговариваются, смеются.
Его сперва не заметили, но вот скользнули по нему любопытные серенькие глазки. Хороши обе девчушки, хоть и малы ещё совсем.
Старшая, Ингеборг, говорят, уже высватана за датского принца Кнуда Лаварда, а младшая… Агафья. По слухам, любимица князя Мстислава. Что, если?.. А коли откажут?.. Позор на всю Русь. Молвят, куда тебе, отродье крамольника недобитого! Взял бы в жёны какую половчанку али торчинку немытую. Ну, в худшем случае – дочку боярина служивого. А ты… Соколом воспарить восхотел, а сам… осоед[54] с крылом подбитым!
Агафья, Агафья!.. А если рискнуть? И не к Мстиславу посылать в Новый город, а к самому Мономаху прийти, сыскать повод. Сказать, мол, обручиться бы нам, а там подожду, покуда невеста подрастёт. Чад рожать будет, и помирим мы с нею тогда два рода враждебных, два ствола, от единого корня растущие, от князя Ярослава Премудрого[55], от Владимира Крестителя[56].
Мономах может и отказать. Не прямо так, исподволь. Мол, мала внука моя, в куклы ей играть ещё, а ты… Толстый, волόс на голове мало, и летами чуть ли не в отцы ей годишься. И что тогда… Рать начинать за обиду свою, яко Владимир Креститель, когда от ворот поворот получил от гордой Рогнеды?[57] Но у Владимира был Новгород Великий, были рати варяжские, а у тебя кто? Битые половчины, трусливый дядька Давид… Или всё-таки решиться?..
Молодой князь промаялся почти всю ночь и заснул только под утро. Вскоре пришлось ему просыпаться и вставать, наряжать сторожу обоза. Челядинцы наскоро сворачивали и укладывали в возы походные вежи, в коих ночевали отроки.
Спустя недолгое время продолжили ратники путь по льду замёрзшей Десны.
Глава 4
В ту ночь не одни Ольговичи вели долгий разговор. Было о чём потолковать и Василию Бору с юным Ивором.
Расположились воевода с отроком в небольшой веже на кошмах. Кожухов не снимали, было довольно-таки холодно, хоть и щедро обогревалось внутреннее пространство вежи дровами, а стенки войлочные были изнутри обшиты шкурами.
Людомиру поместили в маленьком походном возке рядом с вежей. Покой недавней полонянки охраняли двое гридней[58]– киевлян. Василий строго-настрого приказал им не смыкать очей. Мучили опытного воеводу подозрения. Ими и решил он поделиться с Ивором.
…Глядя в юное лицо отрока, воевода спросил:
– Как думаешь с ентой девкой быть? Натешишься и отпустишь? Али в холопки её?
– Да ты что, воевода?! – Молодой отрок сразу встрепенулся, в глазах его сверкнуло недоумение. – Что ж я её, сильничать буду? И потом… Какая она холопка? Свободная она!
– Стало быть, отпустишь?
– Ну, вопрошу. Захощет с нами… со мною остаться, пущай. Но силою брать не стану и в холопки не обращу, коли не захощет.
– Да ты, погляжу я, влюбился в сию девицу, что ли? Ох, молодо-зелено! – Василий Бор беззлобно рассмеялся. – Вот что тебе скажу, отроче. Девка сия Людомира, конечно, пригожая, красовитая, но из простых она вроде. А стало быть, тебе не ровня. Полюбоваться с ею – енто одно, а всерьёз чтоб… Нет, Дмитрич! Да и она то разумеет. Вишь, как сразу отгородилась… Баит, отпусти меня с миром, к своим я уйду.
Лицо Ивора насупилось, он вздохнул и погрустнел, затем вдруг резко вскинул голову и промолвил:
– А вот не пущу я её никуда! Пропадёт в лесах ентих! Али сызнова к татям каким в полон угодит! Моя она! Люба мне! Захочу – и женюсь! А что?!
– Ты яко младень мыслишь! – довольно резко перебил его воевода. – Мало красивых, что ли, окрест? И покраше есть, и поумнее, чай, и познатнее! Ты вот в Киеве подольше побывай. Там что ни баба, то и цветок! А ты всё: люба да люба! Сказал уже. И потом, что отец твой, мать подумают? Уже, верно, сыскали тебе невесту какую добрую, покуда мы зиму в Залесье пропадали. Да и… – Воевода прикусил уста, помолчал немного и добавил: – Говорить тебе сперва не хотел, но… подозрительна сия девица…
– Чем же? – В голосе Ивора звучали нотки вызова.
– На длани её погляди. У тех, кои полы в горницах моют да бельё в реке полощут, руки грубые, а у сей – нежные. На что угодно поспорю – ни единого разу она тряпку с веником в дланях не держала. Вот приедем в Дебрянск, тотчас сыск учиню,
