Читаем без скачивания Калашников С.А. Внизу наш дом. - Калашников С.А.

Я с ними по-людски, и они со мной по-человечески. Нормальный начальник нормальному работнику палок в колёса не вставляет. А мы с ним оба ничего так мужики. В общем - переодеваюсь из спецовки в штаны и рубашку, тщательнее, чем обычно, повязываю красный галстук, и выхожу на дорогу к ближнему селу - тут километра четыре. В этот момент меня подлавливает Феофилактыч, сует денег и пустую торбочку:

- Купи, - говорит, - сальца, лучку там. Может огурчики солёные у кого остались, помидорки квашеные, капустка.

- Ага, - отвечаю. - Закусоиды, что из второго снизу ряда таблицы имени товарища Менделеева.

- Вот приятно говорить с образованным понимающим человеком, - кивает мой наставник. - К вечеру, чай, обернёшься. Посидим по-человечески в тесном кругу товарищей по ударному труду.

- Мне, - отвечаю, - нельзя по малолетству хмельное вкушать, но для товарищей по ударному труду - всегда готов. Я же не просто так, погулять вышел, а пионер.

Хмыкнули мы, да и пошел я, солнцем палимый. Жаркая нынче весна задалась. Нет, про солнце - чисто для красного словца ввернул - низкая облачность никуда не девалась, но уже всерьёз тепло. Я босиком топаю - это пионерам не запрещено, а мне нравится, да и бутсы мои разлезлись, если по правде. Пора обзаводиться новой обувкой.

Дорога выписывает кривулину, обходя оконцовку балки, сливается еще с двумя, приходящими с других сторон, и тут вижу я девочку-подлеточку в светлой блузе и тёмной юбке, присевшую рядом с корзиной и очищающую крашеное яичко. Первая мысль - сегодня Пасха! Вторая - так ведь она же пионерка! Это потому, что аккуратно свёрнутый красный галстук торчит из корзинки. И, наконец, третья - пионерка тайком собралась съесть символ веры… не, ну я вообще безбожник, поэтому прошу пардону, если не так сказанул.

Но самая главная мысль всё-таки четвёртая:

- Здравствуй, Мусенька, - мгновенно проговариваюсь я. - Кушай на здоровье, я никому не скажу, - дело в том, что прямо передо мной - моя будущая жена. Мать троих детей и бабушка семерых внуков. А насчет правнуков - не уверен, что точно назову их число.

- Христос воскрес, - отвечает мне девочка и протягивает яичко.

- Воистину воскрес, - автоматически даю я правильный отзыв. А потом отработанным за полвека совместной жизни движением обнимаю светоч грёз моих и целую прямо в уста сахарные.

Потом мы сидим рядышком на не так давно проклюнувшейся свежей травке и вкушаем лакомство - яйца в эту эпоху, хоть и не редкость, но и не просто еда. Правда в селе с этим заметно проще, чем в городе, хотя многие деревенские жители их продают, поэтому особого яичного изобилия в этом мире пока не наблюдается. А ещё в корзинке несколько куличей. Самый маленький мы делим пополам и деловито уплетаем. Они - тоже лакомство. Изделия из сдобного теста пекут только по праздникам.

Во мне, наконец, просыпается разум и я способен вместо того, чтобы делать глупости, попытаться вести речи честные, случаю пристойные:

- Это ты в храм бегала, куличи святила?

- Батюшка их освятил, а я да, бегала, - и смотрит издевательски. - Знаю я, что вы лётчики, завсегда быстрые, но ты вообще как коршун. В другой день только попробуй так сделать - кубарем покатишься. А сегодня - ладно. В честь Пасхи можно.

Ха, это же она про объятия мои и поцелуй! Ну да, ей же нынче всего одиннадцать — на год меня моложе - и видит она меня в первый раз в жизни. Поэтому решила, будто я подкатил к ней христосоваться… да, есть такой обычай, только я не по обычаю, и не для этого. Но почему тогда назвала лётчиком? И не удивилась, что знаю её по имени? Не иначе сиживала с краешку лётного поля, любуясь на взлетающие и садящиеся самолётики. Примечал я стайку деревенских ребятишек. И знал, что она может быть среди них, но нарочно не подходил, чтобы не вышло нам встретиться раньше времени, потому что в аэроклуб она поступила в сороковом году, если считать по версии моей предыдущей жизни. Тогда мы с ней и познакомились - вот не хотелось мне опережать старый график.

Да и встреча та, первая, никакой привязанностью не обернулась - мы уже после войны нашли друг друга. Два капитана. Она тоже летала, в основном к партизанам, да разведгруппы высаживала-забирала. Но сейчас, когда ничего подобного ещё не было, она в полном неведении относительно моих мыслей и, чего уж греха таить, привычек. Оно бы и ничего, если бы я не повёл себя с ней так по-хозяйски.

- Целый год ждать, - непроизвольно вздыхаю я, - меня продолжает переть глупая уверенность старого супруга. Девочка, между тем, с одной стороны смущена, с другой - не робкого десятка. Кроме того в ней уже проснулось главное женское качество - любопытство.

- А чего такого ты никому не скажешь? - спросила она недоуменно и, не дожидаясь ответа, продолжила “наезд”: - Вот если бы я пообещала, что не скажу отцу про твоё охальство, тогда бы и спросу не было, - снова уперла в меня тот самый взгляд, под которым я таю, и молчит, дожидаясь ответа.

- Буду счастлив, если ты представишь меня своим достойным родителям, - под воздействием её бездонных очей я мгновенно слетаю с катушек и несу полную чушь. - Ты не сомневайся, как только наступит срок, поженимся. Деток вырастим, внуков побалуем, на правнуков полюбуемся, - вижу, как Мусенька обворожительно краснеет, но держит себя в руках просто великолепно.

- Ну, уж нет, - заявляет она решительно. - Рано пока знакомить тебя с моими батьками. Сначала я для себя решу, люб ли ты мне, а уж потом, как разрешу, тогда подкатывай, - говорит, а сама галстук из корзинки достала и повязывает. Пионерка, понимаешь, возвращается из церкви.

Видимо, прочитав на свой лад выражение моего лица, она поясняет: - Неладно, как-то, в галстуке в храм входить. Батюшка пугается, с добром ли человек пришёл, не станет ли хулу нести?

- Допускает пионеров к молитве? - насмешливо тяну я.

- К службе, - поправляет меня Мусенька. - Молитву всяк сам может прочитать. Так он и комсомольцев венчает, хороший у нас батюшка. Всё-всё понимает. Добрый человек и рассудительный.

Эти слова меня мигом протрезвили - чары девичьи отпустили раскрывшийся бутон мальчишеской души, отчего он мигом схлопнулся. Итак, местный поп - мужик с понятием и с властями живёт в ладу. Это может крепко помочь моим планам, если удастся вступить с ним в контакт.

- Познакомишь нас? - слёту беру быка за рога.

- Ты и сам не без языка, а он людей не чурается, - язвительно смотрит на меня будущая жена.

- Так безбожник я, - лучше сразу сознаться.

- Это ничего, лишь бы человек был хороший, - улыбается своим мыслям девочка и до боли знакомым жестом ерошит мою макушку. Таю. Но держусь.

- Понял, - отвечаю. - Сегодня из-за Пасхи он весь день на работе. Так что зайду в другой раз. А мне бы закуски купить для мужиков, - потрясаю пустой торбой и шелестю… шелещу… (не знаю, как правильно) парой купюр.

- И чего мы стоим, кого ждём? - упирает руки в боки Мусенька. Опять до боли знакомая поза, при виде которой всё внутри взбалтывается, но не смешивается. - Православные ждут тебя, чтобы вкусить от щедрот великого праздника, а ты тут встал посреди дороги и лясы точишь. За мной, телепень, - подхватив корзинку, она даёт мне знак следовать за ней.

Следую. Куда ж деваться! В будущем я всегда её слушался - привычка. Только вот не примечал ни разу, чтобы она в Бога верила. Если и было что, то всегда молча, про себя.

Глава 5. Заявка

- Здравствуйте, отец Николай, - священнослужитель сейчас дома. Сидит под деревом и что-то просматривает, надев на нос очки. Книжка перед ним лежит толстая, но тиснения на корешке не видно. Может статься, что мирского содержания.

- Здравствуй отрок…

- Александр, хотя, обычно Шуриком зовут. По делу я к вам.

- Так присаживайся, рассказывай, - поп откладывает книгу, не закрывая её, и сморит на меня поверх стёкол.

- Для начала докладываю - я совсем безбожник, но агитировать за атеизм не стану. Мне помощь нужна, причём не от вас лично, а сразу ото всей вашей церкви, - вот так, без хитростей. Я ведь понимаю, что ответственный работник самого устойчивого в человеческой истории предприятия любые пацанячьи уловки мигом раскусит и легко запутает меня словесами так, что глаза на лоб полезут. Ну и вообще, с даром убеждения у меня дела обстоят неважно.

- Дело моё богоугодное, - тороплюсь я поскорее внести ясность. - Только это положение требует доказательств, - снова я спешу предвосхитить неизбежные в таких случаях вопросы. - Через шесть лет немец на нас нападёт, - окончательно раскрываю я свои карты. - И столько случится горя, что многие поколения будут помнить об этом нашествии. Людей погибнет страсть…

Пока я перевожу дух, мой собеседник успевает вставить словечко:

- А ты знаешь, как этому делу помочь, но без поддержки никак не справляешься? - и смотрит пытливо.

- Ага, - говорю. - Вроде того. Только со всей бедой мне не совладать - лишь с малой её частью справлюсь. Это сохранит несколько тысяч человеческих жизней.

Священник отложил очки и глядит на меня, словно на экзотическую букашку… экзотический фрукт, появившийся неведомо откуда. А мне пока добавить к сказанному нечего - надо посмотреть на реакцию собеседника и только потом гнать зайца дальше. Только вот не видно пока отклика на мой посыл - человек думает, как бы повежливей отшить малолетнего идиота - вот и всё.